Новостная лента

Альтернативный декалог: I1, I2, I3…I10

19.01.2016

 

Тимофей Гаврилов. Волшебный мир: притча. Л.: Видавництво Анетти Антоненко, 2016. 286 с.

 

Невозможно. Существуют вещи, невозможные в принципе. Точнее – действия, невозможные даже потенциально. Но… Вот математики предупреждали: квадратный корень из -1 – это невозможно. Мы им поверили. Аж придумал кто-то такую математическую величину как число И (Imaginary number) – и рассчитывай себе те квадратные корни на здоровье. Невозможна в принципе действие дает возможен в принципе результат. А захочешь – то и не один: I1, I2, I3…I10.

 

 

Если перенесем «квадратные корни из минус одного» в пространство художественной литературы, получим и здесь свое число И. Скажем, условно-мысленное утверждение: человек концентрирует культуру (не наоборот). Когда не человека формирует окружающий мир, а она имеет силы тот мир под себя «выгибать» как заблагорассудится. Даже когда литературный персонаж этого не хочет и не хочет… Для романов Тимофея Гаврилива такая сверхчеловеческая способность рядового индивида будет одним из ключей к трактовке этой непростой прозы. Его мир полностью заселен такими себе И-демиургами.

 

Вслед за «Где твой дом, Одиссею?» 2016-го переиздали вторую книгу «бездомной» трилогии Гаврилива – роман «Волшебный мир» (первая публикация был 2010-2011 гг). Как и «Одиссей», «Волшебный мир» наследует структуру эпической поэмы состоит из трех частей: «Теперь», «Тогда», «тогда и теперь». Из названий разделов уже видно: хронология в романе путаная – сплошные реверсы и инверсии. Но пока что акцентирую другое: если «Одиссей» так или иначе подражал гомеровский эпос, то «Волшебный мир» проводит диалог уже с другой известной эпической поэмой – с «Божественной комедией» Данте.

 

Герой – бездомный. В его родной стране принято щелкать семечки, сидя на тротуаре на корточках (земляк, кажется). А сюда он попал нелегально – через границу его с задушевными друзьями Жорой и Кузей тайком переправили. Сейчас друзья умерли, и он одинок. Рыщет по мусорным свалкам в поисках еды, катается метром, слоняется парками и туристическими улочками – опять же, в поисках пищи. Иногда он видит причудливые сны – авантюру о фабричное производство двотонних дынь с искусственным ароматизаторами или притчу о последних часах жизни пластиковой бутылки. Ничего удивительного: от голода, говорит, у него часто бывают галлюцинации. Это «Теперь». И основная тема первой части: голод.

 

Один из снов бомжа в «Теперь» – путешествие на Борнео. Удивляется: как это, заснуть под мостом, а проснуться в раю. Борнео – это еще не рай. А вот городов появятся во второй части. Толик, Леня, Витя, Степа и тот безымянный с первого раздела – пятеро бездомных сидят под мостом, подъедают остатки местной пиццерии, слоняются Оранжевым Майданом, розживаються продуктами с дешевых рынков и супермаркетов, с нечистых и чистых сделок, читают газеты и обсуждают прочитанное. Когда не хватает актуальных новостей, обсуждают библейские сюжеты: Вавилонскую башню, Воскресение, Агасфера. Переживают как собственные опыты и богоборчество, и обожание; точнее – как собственные грехи. Тема этой части: любопытство – «обратная сторона голода».

 

«Между тогда и теперь». Предыдущая часть заканчивается тем, что вещи и жизнь главного героя становятся объектами актуального искусства – их продают с аукциона. В этой части преобразования его жизни на артефакт продолжается: «с молотка» идут даже разодранные на лоскуты майтки и видрані зубы. В конце концов, его эмиграция – это коммерция: бездомного за границу продали. А параллельно проясняется (ба, окончательно запутывается) его семейная жизнь с очевидным избытком мам и пап. Полигамная семья из четырех мужчин, двух женщин и ребенка промышляет на помойках. Ближе к концу книги станет ясно: эта семья – случайные бездомные, которые заботятся о сироте и все время меняются; имена остаются те же, родители обновляются. Тема третьего раздела: откровения.

 

В фрагменте, где юного героя записывают в школу, мы наконец почти узнаем, как его зовут. Должен быть Калістратовичем и Цапуновським, но записали Петровичем и Гончаренко – для благозвучия. Вместо «сына воина» будет «сын камня». А интереснее, что этот «козел» при отсутствии так и не озвученного имени заключают: перед нами все-таки не трагедия, а фарс, сатурналия. («Волшебный мир» на самом деле очень смешной, хоть тот смех и специфически-злой).

 

Загадала себе, что в аду Данте есть специальная тепла местечко для тех, кто не способен на поступок. Серый толпа бессильных и трусливых персонажей, которые изменили себе и себя через свой страх и сомнения. Проводник Данте рекомендует таких игнорировать: посмотри и – дальше. А вот Гаврилов своему путнику настойчиво подсказывает всмотреться именно в этих самоскривджених. Неприкаянность даже не является наказанием, но системной невозможностью, «вшитой» в поступки всех здешних героев: «Стремясь к добру, не оставляют пространства, где оно могло бы сподіюватись».

 

Несколько раз в «Волшебном мире» главного героя назовут безбилетником. Кстати, первая и последняя (сюжетно) сцены произведения – это автобус и трамвай, в которых он путешествует без билета. Там в середине романа будет еще метро. Неприкаянность в Гаврилива есть буквально транзитности, «бедой безбилетника». Ни один из его героев не способен принять участие в какой-то коллективной действия. Показательно: на Оранжевый Майдан они заблудились случайно, да и то – чтобы нарваться на осуждение и позор, потому что надели на себя бело-голубые ватники из недавних «партийных» пожертвований. Но, не оплатив за проезд, безбилетник едет вместе со всеми, так? То есть, в результативности коллективных действий он заинтересован. То есть, почувствовать себя частью чего-то большего за себя – это естественно. Так?

 

Родина, дом в широком смысле – то, чего персонажи «Волшебного мира» лишились добровольно, даже живя еще под киевским мостом (так, буквальная эмиграция – это тема первого раздела). Ностальгия здесь никому не грозит; есть только четкий и при этом причудливый реестр потерь. Родина – это Украина. Точнее так: это – «Украина», велосипед. В детстве на таком учился ездить. Не его велосипед – вторая Йошки. С підмостовими собратьями они тоже где-то «Украину» встретят. Накатаються вволю, отремонтируют слегка и попытаются продать. Велосипед на рынке отберет убежден в своей правоте милиционер – точно же где-то украли. В таких, как бомжи Гаврилива, родина – только временная и позаимствована.

 

Главный герой дома никогда не имел. Максимум стабильности предлагаемой для него – это гостиничный номер в ведомственном комплексе, где есть завтрак. И дорогу до отеля он мог найти только с «дорожек» соли, которые по себе предусмотрительно оставлял. Нет, это не сказка, это притча, как подчеркивает подзаголовок романа – не Ганс и Гретель, а Моисей и сорок лет в пустыне. В самом конце «Волшебного мира» бездомный Гаврилива самовластно вписывает себя в реестры «больших бездомных», которые нашли себе приют и просветление – Моисей, Ромул и Рем, Саргон, Корь. Что общего? Это все брошенные младенцы, которые чудом выжили. Таким оказывается и его прошлое: его нашли в помойке. И сейчас он готов к своей купины неопалимой и нового декалога. Заповедь первая: «Не бояться!».

 

Что-то происходит. Это событие мы можем реконструировать через реплики, внутренние монологи и реакции героев Гаврилива (более-менее точно реконструировать, если сильно захотим). Но важнее здесь не сами события, а их инсценировка: увидеть мир так, как хочет видеть и видит его рассказчик. Миры Гаврилива – это театральная постановка, где есть только один режиссер. Наше место – в третьем ряду балкона, не визирайте.

 

Уже первая сцена в «Волшебном мире» – такая буквальная мини-пьеса: мешанина из реплик людей, которые стоят на автобусной остановке. Кому именно принадлежат те реплики, мы не узнаем. Какие-то универсальные городские страшилки (вы слышали, вчера профессора убили!), нарекания на человеческое равнодушие. Но наконец звучит то, ради чего диалог происходит: «– Когда-то соседям можно было ключи оставить – помнишь, Ева нам цветы подливала, как мы в отпуск ездили? – Вы еще Адама вспомните». Поэтому Адам и Ева – начало грешного человечества благополучно объявлено. Роман начался.

 

Или еще такое. Выпросил бездомный у парочки влюбленных фрутхен – пирожное, тарталетки с фруктами. Это становится поводом задуматься, где в классификациях Линнея есть место фрутхену? Не рыба и не животное. Может, солнце – потому что исчезает ночью, и никого не волнует, куда? Может, цветок – потому что тоже теряет привлекательность и свежесть со временем? А может, человек, ибо теряет привлекательность и никого не волнует? Пирожное становится в этом спектакле, в конце концов, ребенком его бросили в этот мир демиург-пекари, усыновила замечательная молодая пара, и передала в опеку одинокому мужчине. Если за Линнеем место фрутхену еще можно найти, так сказать, справедливого отбора, то в социальном мире его не обходит ни одна справедливость. Его, как желанного и угрожающего сына в хтонічному мифе должен употребить отец, чтобы обезопасить собственное существование. Его, как ребенка, которого хотят двое матерей в соломоновом суде, в конце концов задрали и сожрали. Кстати, «режиссер» ізсампочатку предупредит нас: его картина реальности крайне искаженная субъективным видением/говорением. В конце концов, «вообще не фрутхен, а фрюхтхен, просто от фрюхтхена язык сломается».

 

Разжился десертом – сообщил свой мировоззренческий базис (и это два коротеньких раздела в самом начале романа). А еще рассказал о высшем (не)справедливость в отношении смерти забытых Богом младенцев. Души некрещеных детей находятся в лимбе, помним? Итак, мы уже здесь – путешествие началось: «Под землей, куда он спускается, нет ада. На выложенную мозаикой и залитую неоном станцию метрополитена именно въезжает поезд».

 

Скажу: Гаврилов – технический автор. И вряд ли сообщу что-то, чего до сих пор не знали. Его текст «вибрирует» (благодаря определенным емфатичним приемам) вокруг пары-тройки устойчивых понятий – дом, родина, семья. Сюжеты специально упрощены. Смыслы, в конце концов, можно передать такими же прочными понятиями – бездомность, одиночество, ожидание. Магистральный прием Гаврилива – крупный план, что продолжается. Когда долго-долго нам показывают ту же картинку, то сначала становится интересно, потом мы нудимося, а потом снова заинтересованы.

 

Такая принудительная остановка действия сочетается в «Волшебном мире» с фактором, который я иначе, чем нарушение лимита словарного запаса рядового говорящего, назвать не могу. Язык романа богатейшая. Было бы логично, чтобы в буквальных сообществах бедности, о которых Гаврилов пишет, «работал» бы закон экономии языковых средств. А нет. Его бездомные беззаботно разбазаривают единственное, чем владеют в достатке – слова. Все, что могло произойти с героями Гаврилива, уже произошло до начала повествования о них.

 

Он прицельно творит из своих романов хаос – и не намерен от того хаоса своего читателя защитить. (Я в этот момент вспомнила, что Гаврилов – переводчик Томаса Бернхарда. Они говорят очень похоже, хотя о чем именно они говорят, разнится).

 

Формально «Волшебный мир» – роман-коллаж. Задание: написать роман о отсутствие дома. Инструмент: и повествовательная техника, которая единственная способна создать пространственный эффект. Изысканно! Когда мы рассказываем историю как последовательность, мы воспроизводим время. Когда мы играем в фрагменты и обломки этой истории, когда случайно или ґвалтовно сближаем разные эпизоды, мы творим пространство. Гаврилов, в конце концов, построил своим бомжам добротную избушку: «В деле дома речь шла о метафоре, не менее общее, чем дом бытия, приблизительную и свавільну. Дом – место, придя в которое, дальше не шло, не хотелось да и не по силам. Находила усталость и должно было стать хорошо. Дом – там, где все. Где все хорошо. Где изобилие, даже если полки пустые, стены голые и если их вообще нет» – пусть и не особенно уютную. Потому что коллаж – это еще и принципиальное отсутствие нормы и порядке; это история, в которой нельзя куда-то прийти, надо просто идти зато.

 

Где-то в конце первой части (то есть формально в середине романа) бездомный врывается в некий архив, чтобы погреться, и там находит дело с тремя подшитыми к ней очерками. Фабульно: это и есть финал «Волшебного мира». Этот архив, куда герой проник незаконно – это и есть Рай. Путешествие завершено.

 

Те три новелки, которые викінчують мытарства бездомного – «Павильон Потемкинские деревни», «Павильон Гарем», «Павильон Гребцы гребут» (привет «Игре в бисер», кстати). «Павильон» в названии уже указывает на аттракцион, ярмарковість того, о чем еще говорится в этих вводных текстах. Но этого мало: содержание новелл – также спектакль в спектакле. Постановка толка Потемкинские деревни – здесь все ясно: нарисованный фасад домов правит для обманутого туриста за богатые дома. «Гарем» – интереснее. Гарем – по умолчанию закрытая территория для посвященных. Здесь же герою разрешаются через щелочку заглянуть к гаремного дворике, который выглядит точь-в-точь, как в европейских поэтов-романтиков (которые гарема в глаза не видели). Это тоже постановка: местный делец устроил развлечение для туристов, которые предпочитают видеть только то, что уже знают. И наконец — «Гребцы». Разговор двух, которые ведут диалог о том, что сейчас видят непосредственно. Но рассказывают сейчас о разном: один – о мост, другой – о горизонт: «Если бы пришлось, историй было бы две. Одна – про жизнь, другая – тоже, только о другом».

 

Мир, который основывается на очевидной логике и детерминированности вещей/событий – его за Гавриливым просто не существует. Такая себе потемкинская деревня, да и по всему. Попытка из этого мира создать хоть какую мотивированный рассказ – чисто терапевтическая. Такая лечебная эпичность. Как сохранить эти воображаемые миры в их несуществующий целостности?

 

«Архив» и «ковчег» в немецком языке имеют, кажется, тот самый корень. (То, что бомжует герой в немецкоязычной стране не является загадкой; в какой именно – уже вопрос; я делаю ставку на Австрию). Бездомный, который влез в архив, и отчитывает там истории о чужих, хотя бы и мнимые дома, мечтает о Ноев ковчег. Оно и не удивительно: его давно пора спасать. Но на этом ковчеге он есть (так же, как и в городском автобусе) безбилетником. А «ковчег» его пригоден для сохранения разве что вымышленных домов.

 

Процедура, направленная на изъятие определенных документов из архива, называется кассацией. «Волшебный мир» рассказывает якобы о тоске по дому, которого у героя никогда не было. Убедительно рассказывает. Но этот роман и является кассацией: изъять из архива несуществующие воспоминания, забыть то, чего ты никогда не имел. Кажется, резолюция относительно этого представления будет одобрительной.

 

Первый роман Гаврилива из трилогии о бездомных – это коллекция. Второй – архив. Здесь уже отмечают жесткую объективную систему отбора. Коллекция – это игра. Архив – это закон. «Волшебный мир» накапливает истины, которые не подлежат сомнению в пределах этого мира. За домом следует ностальгировать. Семью надо забывать. Счастье надо избегать. Боль следует культивировать. Так, Гаврилов последовательно творит декалог – хоть те его десять заповедей не совпадают с Мойсеєвими. Невозможно, скажете? Строить рассказ об отсутствии такой коренной стабильности как дом, разворачивая такой незыблемо-устоявшийся принцип как архив? Но тогда это не были бы уже И-миры Гаврилива.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика