Новостная лента

Анжелика и Первая мировая война

28.03.2016

 

Ирина Жураковская. По ту сторону войны. Черновцы: Книги-ХХІ, 2017. 496 с.

 

До сороковой страницы романа земля в шестой раз бежит из-под ног, фарфоровую кожу регулярно заливает густой румянец, нежно розовеют щечки молодой женщины, конкурируя с сиянием ее серых глаз, молодежь кружится в танце, словно подхваченная ветерком стая бабочек, месяц заливает разукрашенный вишневый сад, сердце останавливается на миг, а секунда длится вечность. Впереди еще четыреста пятьдесят страниц. Это, я вам скажу, надо уметь! Когда автор собирает такую богатую коллекцию шаблонов, она что-то имеет целью. (Художественное слово всегда целесообразно, мы же в курсе). Неясно только, что именно. Будем разбираться.

 

Фото: knigarnya1.wordpress.com

 

«Украинской литературе не хватает любовных романов!». Слышим эту заунывную песенку уже не один десяток лет. На самом деле, не хватает. Честной развлекательной формульной прозы, где ясно сразу – если первый поцелуй состоялся на двадцатой странице, а свадьбы произошло на тридцатой, то дальше начнутся проблемы и препятствия, чтобы увенчалось все в итоге триумфом винагороджених добродетелей. Без наработанной навыки формульный любовный роман читать трудно. (Такое скажу: писать грамотно – еще труднее). И совсем не облегчает жизнь ни читателю, ни автору, если такую книжку спешно маскируют под что-то «престижнее»: роман о войне, скажем. Такие межвидовые игрища дополнительных пояснений не требуют. Прежде всего: книги о трагических событиях прочитают охотнее, если в них будет элемент мелодрамы – сильные эмоции приносят удовольствие. Уже потом: читатель при этом предпочитает не отклоняться от «высокого искусства», которое ему гарантирует наклейка «роман о войне».

 

Итак, завершу эти лирические монологи сугубо прагматическим утверждением: «По ту сторону войны» Ирины Жураковської – это любовный роман (не роман о любви, а именно любовный роман). Только так его и можно читать. И то: если вы – сильно закаленный читатель подобного жанра, который здесь и сейчас требует «высокохудожественных» гарантий для своих сильных эмоций. То есть, если вы читатель того слоя украинской беллетристики, который никогда себя любовным романом не назовет, хоть будет им по сути.

 

В аннотации нам сообщили, что это роман про Первую Мировую войну, в перипетии которого попало одно счастливое супружество – француженка и немец. И следовательно, будем наблюдать системную борьбу патриотизма с эротизмом. Сюжетно это будет выглядеть так: роман Жураковської – плод запретной любви каких-то сильно упрощенных «долгой помолвки» Себастьяна Жапризо и «Птичьего пения» Себастьяна Фолкса.

 

Юная Констанс, дочь состоятельного французского фабриканта, за пару недель до провозглашения войны выходит замуж за Бастиана, тоже совсем не бедного немца. Вскоре после свадьбы муж возвращается на свою милитаристско-имперскую Родину (немцы здесь «плохие», не сомневайтесь), где попадает одновременно под обвинение в государственной измене и под мобилизацию. Беременная Констанс берется в местном госпитале (экспресс-курсы для сестер милосердия, я так понимаю). Впоследствии ее вербуют военные: она перекладывает на жестких допросах немецких офицеров. И параллельно то обожает в себя французских воинов, пораженных ее многочисленными достоинствами. Перед родами Констанс имели бы эвакуировать вместе с госпиталем, но не сложилось – молодая женщина скрывается в какой-то лесной избушке (от чего скрывается, я не поняла). Бастиан тем временем оказывается рядом: его полк дислоцирован в захваченном немцами городке Констанс. Но не встретились. Женщина с младенцем переправляется к французам, где сначала становится учительницей, а потом открывает реабилитационный госпиталь (силами сельских женщин, в госпитале нет врачей). Мужа посылают на передовую, где он получает ранение и разбивает сердце влюбленной в него подруге детства. Напуган, что его брак с француженкой станет известным, и это приведет к трибуналу (серьезно?), Бастиан дезертирует в Швейцарии.

 

Ясно что они в конце концов встретятся. Через четыре года после войны и по завершении бурного романа с юной швейцарской художницей, Бастиан решает все же найти жену. Для этого он прежде всего открывает фабрику по производству сыра (логика железная, не спрашивайте). Еще за год они находятся, и празднуют повторное свадьбы. Все поет, танцует и галопирует в направлении розового рассвета.

 

В бульварном любовном романе рядом с главной парой любовников почти всегда есть второстепенная. Эти «бонусные» любаси так же разыгрывают базовый сценарий, но проще, быстрее и очевиднее. В «По ту сторону…» есть для этого юные Мишель и Клэр, односельчане и однополчане. Клэр, медсестра, спасла раненому Мишелю жизни. Тот взамен влюбился в Констанс и признался как-вдове. Клэр терпеливо ждала, пока зрадливець ее заметит: соратницу, помощницу, источник лучезарной любви. Собственно, это мини-версия отношений Констанс и Бастиана, в которых человек меняет спектр ролей – от нежного жениха до алкоголика-циника, а женщина смиренно ждет, пока он наиграется в мужские игры (чит.: война) и наконец придет к ней за помощью. В знак свои благодарности спасен жертвенной любовью человек делает верную подругу беременной. Простое арифметическое действие: Вечная женственность = Берегиня + Боевой товарищ.

 

Все здесь более, чем прозрачное. Констанс стало сравнивают с двумя представлениями об идеальном-женское. Первый пример – Жанна д’арк. Именно так героиню «По ту сторону…» называют во время работы в госпитале и на устных переводах допросов. Она вдохновляет «наших ребят» на победу. Впрочем, счастливого финала при такой поведенческой модели быть не может, Констанс этого сознательная. И наступает время для второй версии – Дева Мария. Когда беременная женщина убегает от оккупантов и случайно натыкается на лесную хижину старой Шарлотты, то просится не к дому. Она прячется в хлеву. Там же рождается ее Жан. Еще? Жан родился 24 декабря: «Вот и первая звезда взошла… Вот так Сочельник у нас в этом году получился, правда?», – подытожила старуха, которая помогала при родах. Еще? После крестин Жана Констанс в соборе остается сам-на-сам с фреской Пресвятой: «Они были только вдвоем с Девой Марией: обе с ребенком на руках».

 

Второй вариант тоже не предполагает хеппи-эндов. В эпилоге к роману Жан – уже взрослый мужчина, швейцарец по гражданству – добровольно уходит на фронт (это Вторая Мировая, разумеется). И там он отказывается бомбардировать мирное немецкое население, жертвуя взамен своей жизни. (Нет, все живы, все хорошо – смерть главным героям в этом жанре не грозит). Итак, имеем убедительный символично и сомнительный психологически движение от «воинственной девы» до «девы-матери», который должен увенчаться благодатью разделенного супружеской любви.

 

Психологически герои жанрового романа не меняются. Точнее, сдвиг происходит только в одну сторону: их никто не любил до того, поэтому они не способны были любить – их наконец полюбили, поэтому они научились любить взамен. Так тут любовь меняет людей. Но не в случае «По ту сторону…»: пара любовников как начала с «голубиной верности», так ею и закончила. Герои Жураковської побывали на войне. Война вроде бы меняет людей. Но Бастиан и Констанс будто не на фронте были, а в комсомольско-трудовом лагере. Холеные богатые дети научились шить, мыть пол и косить сено, доить коров, рубить дрова и профессионально побираться (он). Это все. Констанс все время напевает песенку про родничок, которое влекло девочку искупаться, и следовательно нет ее вины, что влюбилась в того, кого постигла на берегу. Благодаря ее пению, кстати, Бастиан девушку и полюбил. Герои Жураковської раз плывут по течению того родничка, поэтому и роман – сюжетно не такой уж и медленный – производит правдивое впечатление размытого. Что-то происходит. Но «заторможенная» реакция героев на события событие всегда не адекватна, ну и «ой ли виновата в том я?».

 

Попробую додумать, что за той «психологической статикой» стоит глубокое послание: экстремальный опыт, пережитый как индивидуально, так и коллективно, не способен глобально повлиять на наше сознание. Только приучает к каких-то базовых навыков выживания. Есть такая очень известная максима Сьюзан Зонтаґ (люблю эту реплику): «Не бывает коллективной памяти – как не бывает коллективной вины. Есть только процесс коллективного обучения». Зонтаг, собственно, и говорит о том, что екстреми типа войны конкретного человека могут изменить, если приучить общественность к тому, что такие изменения уже произошли.

 

Если в Жураковської ни любовь, ни война героев не меняют, то зачем автору здесь война? Тем более, Первая Мировая – и война, которая в корне изменила представление и о самих военных действиях, и о человеке на войне. Залучу вновь наблюдения Зонтаґ, и предположу присутствие в «По ту сторону…» определенной авторской провокации в отношении читателя: хотите удовлетворить свои «высокие культурные потребности» – прошу пана. Нас уже давно не удивляют любовные романы о Голодоморе, почему же должно удивлять любовный роман про Первую мировую? Но появляется и война как фон для банального любовного сюжета и исключительно «для читателя»?

 

Независимо от того, что оба героя Жураковської «родом» из империй с соответствующей политикой и идеологией, они рассуждают исключительно в категориях «национальности». От начального «она ужасно огорчалась, что другие считают национальность Бастиана недостатком» до финального: Бастиан с фальшивыми бумагами и новой фамилией вывозит семью в Швейцарии. Человечество (это формулировка здесь часто вытекает в связи с женевскими и гаагским конвенциям) за Жураковською – это сумма национальностей. Национализм здесь всегда присутствует как некий теоретический субъект мировой (!) войны. Враги человечества – те, кто «защищают интересы империи». Какая розумная этом альтернатива? – «Чтобы ся оставлять нейтральными, трет моцна армия, очень моцна. Швейцария испокон веков не лезет в чужие драки, айбо и к нам лезть не дадим. Потому что армия у нас – о! – дядя показал своего крепкого кулака. – Так-так» (Языке попробуйте не удивляться: именно так, по мнению автора «По ту сторону…», говорят швейцарцы)… Любовный роман – не политическое высказывание, чего уж там.

 

Когда начали появляться наши первые тексты о АТО, то в глаза бросалось прежде всего такое: риторика советской военной прозы здесь не просто бессильна – она современным произведениям противопоказана. Лучшие из авторов системно избегали «заряженных» шаблонов типа «деды воевали», «всех не перевішаєте», «есть такая профессия, сынок». Те, кто менее опытен – использовали те клише как ритуальное извинение, как заранее неадекватные новом контекста цитаты. Художественную и публицистическую) язык, что смогла бы говорить о и за войну, придумывают сейчас с нуля – и процесс продолжается.

 

Зато Первая мировая Жураковської пользуется именно теми шаблонами (часто анахроничными относительно описанных событий) без всякой более-менее осмысленной самим произведением дистанции. Так, объявление войны в 1914-в герои «По ту сторону…» встречают отчаянием: война – это что-то давнишнее, о чем помнили разве деды-прадеды. Видимо, речь идет о Франко-прусскую войну, то есть, о событиях 40-летней давности: для «дедовых» времена рановато. Но языковой шаблон уже начал делать свою идеологическую дело. Дальше – больше. Учительница-волонтер во французской деревне второго военного лета отчитывается: мы все постепенно привыкаем к войне, к жизни с лозунгом «Все для фронта, все для победы». Это же известный лозунг военных времен – впервые прозвучал в речи Сталина 1941 года. Еще? Немецкие солдаты в окопах рассуждают, что Италия до сих пор сохраняет нейтралитет, хотя по предварительным договоренностям должна была бы уже вступить в войну. И один из них заключает: «Кто не с нами, тот против нас!». Тоже известный лозунг советской пропаганды, хотя и имеет изначально библейское происхождение. А к разговору, о какой именно войне пишет Жураковская – на эту «кто-против-нас» ремарку один из бойцов-немцев отвечает: «Слава нации, смерть врагам». И начинается полный ералаш идиом.

 

Вопрос, почему в ход идут советские клише, а не, скажем, «риторический» наследство французской и немецкой прозы о Первой мировой (книга-то именно об этом! а источник-то богатейший!), боюсь, ответа не будет. Ради справедливости скажу, что в романе Жураковської есть один образ, который происходит из западноевропейской прозы о войне/революции (от «Отверженных» Гюго, кажется, к Олдінгтона и Гійоти включительно). Девственный юноша, который погибает в бою, закусив нецелованным губам. С такого – Ларса – в «По ту сторону…» начинается пролог. Кажется, это единственный пример на фоне многочисленных заимствований из советской военной прозы. Поэтому я спрошу просто: зачем здесь вообще те шаблоны, серии и цепи клишированных фраз и мыслей?

 

Клише военной прозы, как и языковые шаблоны бульварной мелодрамы, прочно вшитые в авторский текст Жураковської. И, вероятно, функцию в романе выполняют тоже подобную. Предположу, что это является способом говорить о войне с помощью «авторитетного слова» (есть такое известное понятие). Поэтому и заимствует свои клише Жураковская преимущественно из худших образцов советской литературы о войне: именно там этот метод был в фаворе. Война – это пороговый опыт, он меняет людей. Это и есть то утверждение, и абсолютная идея, которая в романе сомнению не подлежит и критике не предоставляется, и вокруг которой выстраивает свой рассказ Жураковская. Это догма – поэтому доказательств в самом сюжете она и не нуждается (интертекст из литературы «потерянного поколения» уже был бы таким доказательством, ибо имел бы смысл). Убедительные в «По ту сторону…» аргументы служат пустые цитаты, лозунги и слоганы, которые воспроизводятся, но не предоставляются критике. «Авторитетное слово», чтобы оно воспринималось как правдивое и убедительное, должно быть сразу увиденное. Цитата, которую знают все, и уже просто не слышат, к чему она подойдет как нельзя лучше.

 

«По ту сторону войны» не изображает историческое прошлое. Здесь другая задача: разыграть спектакль, привлекая к исполнению наши представления и стереотипы о конкретном событии в прошлом (про Первую мировую, очевидно). Сама история, даже какая-то более-менее определенная историософская мировоззренческая позиция, остаются за пределами книги. (В конце концов, они и не нужны, чтобы выстроить банальный любовный сюжет). Первая мировая в Жураковської – это то, что злобная постмодерная критика называет поп-историей типа «war сһіс».

 

Жанровый любовный роман не просто допускает искусственность – он ее требует. Так это работает: формулы, клише, шаблоны, оправданные ожидания. Но «работает» такая искусственность только в сочетании со зрелищностью. А это уже вопрос «инженерной» мастерства рассказчика, умудренного упражняться с жанровыми клише. Иначе… Бумажные люди на авансцене неубедительно играют в любовь. В глубине сцены шатается наскоро сделанная из папье-маше война. Бумага – не достаточно надежный материал для грубого романа. Поэтому и произведение в Жураковської сложился такой – одноразовый.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика