Новостная лента

Больше, чем все

29.11.2015

 

Приятно иногда позволить себе сделать то, чего, согласно твоим представлениям или убеждениям, делать не стоит. Сделать как эксперимент или как шутку, или в качестве проверки самого себя: ради профилактики косности и застревания в созданном образе. Ну вот как герой Джулиана Барнза в “Попугаю Флобера” с этим перечнем запретов на темы романов. Потому что Джулиан Барнз, он же явно из таких, которые слишком много понимают и слишком много принимают, из мягких, гибких, тонких и либеральных — таким не присуще установления для других жестких границ, морализаторство и определение запретов. Особенно в творчестве, которая, во-первых, с запретами и требованиями сочетается очень неубедительно, а, во-вторых, в которой Барнз убедительно и самодостаточно себя нашел. А когда человек себя находит, в нее — как хвост у головастика — отпадает необходимость определять, какими должны быть другие. Когда ты урегулирован, тебе больше не хочется урегулировать других. Ты можешь позволять другим все больше и можешь позволять все больше себе. Например — придумывать, какой не должна быть литература.

 

Этот список из десяти пунктов очень смешной и одновременно ужасно оправдан. Герой Барнза, софістикований рассказчик, страстный любитель творчества Флобера, утверждает, что следует запретить современным писателям писать, например, о том, как группа людей, в силу определенных обстоятельств оказывается изолированной от социума и лишенной найпідставовіших благ цивилизации. Также следует запретить в дальнейшем писать романы о інцести, романы, действие которых происходит на бойне, в Кембридже или Оксфорде (британские авторы всегда такое любили), не одобряет ли он использование южно-американских мотивов, связанных с магическим реализмом, никаких историй про половые отношения между человеком и животным, а также о половой акт в душе. Ему осточертели романы о малых и забытые войны в британских колониях (которые раскрывают злую природу человека, а точнее — британцев, и рассказывают о бесконечное зло, каким является война), а еще — романы, в которых главный герой обозначается первой буквой имени. Два последних пункта — запрет на романы о романы (продолжение, предысторию, ответвления, вариации на тему) и романы, где один из героев — Бог.

 

Сразу возникает соблазн составить похожий список про украинскую литературу. Запретить романы про любовные отношения между волонтером и солдатом, о войне на Донбассе и Евромайдан, об УПА и национал-освободительную борьбу, романы, в которых автор упивается вечными страданиями украинского народа, романы, в которых автор поэтизирует и романтизирует постсоциалистическую действительность, романы про алкогольные приключения художников, романы о взрослении и, конечно, романы про Львов, Австро-Венгрию и Галицию со всей шляфрочковою эстетикой.

 

Этот бессмысленный и противоестественный эксперимент не принес бы никакой пользы. Даже британской литературе не принес бы — хотя теоретически можно представить, что подобный фильтр очистил бы мощный поток, освежил бы воды, посодействовал бы изобретательности и находчивости. Наиболее храбрые и упрямые авторы-мятежники, авторы-провокаторы, соблазненные запретами, создали бы ни на что не похожие опусы о Оксфорд и Кембридж. Но на практике этого лучше не испытывать. Особенно на украинской литературе. В которой можно не отнимать ничего. Которой надо всего и как можно больше. Пусть эта волонтерка и этот солдат встречаются и влюбляются снова и снова, пусть проживают свой день сурка с незначительными отличиями, пусть это будет, как произведение зацикленного композитора-минималиста, который сотни раз повторяет ту же тему, время от времени меняя несколько нот, углубляя иногда мотив.

 

Мнение об избыточности и захламленность выносит меня к мысли о ненаписанные романы и потерянные, неизвестные романы — а тогда до десятого пункта из списка героя “Попугая Флобера”. Романы о Боге.

 

Несказаність и недосказанность имеет не меньший потенциал, чем поливариантность и исчерпаемость. Нет, несказаність и недосказанность имеет даже больший потенциал, потому что содержит в себе еще больше вариантов, чем поливариантность, и никогда не исчерпывается.

 

После публикации “Цинамонових магазинов” Бруно Шульц взялся на создание своего крупнейшего опуса, труда жизни — романа “Мессия”. Он говорил об этом на каждом шагу, хоть не сообщал никаких подробностей замысла. В 1934 году вышло в свет рассказ “Гениальная эпоха”, которое должно стать фрагментом “Мессии”, но впоследствии вошло в сборник “Санаторий под клепсидрой”. Рукопись романа Шульц якобы передал кому-то из своих приятелей, но его захватило гестапо, а потом — КГБ. Дальше — еще больше головокружительных приключений. После войны кузен писателя Алекс Шульц получил предложение купить рукопись от анонима, но мужчина умер до момента осуществления передачи. Такую же анонимную предложение получил посол Швеции, но и он умер в ходе переговоров, так и не попав в Украину, где должна была состояться передача рукописи. Этот роман может существовать где сейчас — в частной коллекции еґоїстичного маньяка или в архивах спецслужб. Этот роман, возможно, никогда даже не был написан.

 

Артур Сандауер — литературный критик, эссеист, переводчик утверждал, что ему довелось читать рукопись “Мессии”. По его словам, первые предложения были такими: “Знаешь, — сказала мне утром. — Мессия пришел. Он уже в Самборе.”

 

И здесь уже больше не добавишь ничего. Здесь уже все есть, в этом романе: конфликт и драма, едипальний конфликт и социально-бытовая составляющая, постапокаліпсис, провинциальная тематика, кризис идентичности, крах и надежда, конец времен, безумие, вера, чудеса, противоречия человеческой природы, фантазии и реальность. Это даже круче рассказ о детские ботиночки Хемингуэя. Потому что это роман.

 

Можно говорить много, все больше — и ничего не высказать. Можно сказать несколько слов и выразить больше, чем все.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика