Новостная лента

Большие тайны маленьких людей

31.01.2016

 

Ульф Старк. Маленькая книжка о любви / Перевод Галины Кирпы. Л.: ВСЛ, 2016. 112 с.

Анджела Нанетті. Мужчина, который выращивал кометы / Перевод Андрея Маслюха. Л.: ВСЛ, 2016. 152 с.

 

Когда взрослый пишет о ребенке, он обычно пишет о том, что в ребенке не может понять. Детство заканчивается тогда, когда его начинают растолковывать, потому что здесь на месте дитинності пышно прорастает тоска по утраченной невинностью. Ребенок в детской литературе – самая большая тайна, которая этот пласт словесности и творит. И она должна такой оставаться.

 

Более ловкие из детских авторов могут сделать еще и так, чтобы здесь взрослый ребенку (как и ребенок взрослому) были загадкой. И при этом рассказывают историю, которую мы не только поймем, но и эмоционально на нее откликнемся. А те двое, о которых я хочу сегодня поговорить, не просто искусные среди авторов дитліту, а лучшие. Они могут все п(р)ояснити, не выдавая чужих секретов. И тогда тайна становится чудом.

 

 

«Маленькая книжка о любви» (En liten bok om kärlek, 2015) шведа Ульфа Старка – рождественская сказка. По жанру рождественские сказки – это волшебные истории о внутренние и внешние препятствия, которые надо преодолеть, чтобы почувствовать чудо; это истории про озарения и долгожданное вознаграждение. У Старка вроде бы все очевидно: в его рождественской сказке чудом является (якобы просто по канону) рождения. Только мы уже знаем: у Старка не бывает ничего очевидного.

 

«Маленькая книга», написана к 70-летию окончания Второй мировой войны. И она – естественно – о войне. Но на самом деле эта книга о мире. Или даже так: о Мире, потому что именно так называется главный герой шведском – Фред. «Мама и папа назвали меня Фредом. Но это не помогло. Началась война», – само начало повести. А что дальше? О том, что на самом деле может и могло бы помочь.

 

Война вот-вот закончится. А пока что восьмилетний Фред и его мама ждут возвращения отца с фронта. Малый разговаривает с его фото, а еще – с вентилятором в папиной гардеробной комнате. Фото не соответствует. В отличие от словоохотливого вентилятора. А мужчинам есть о чем поговорить: Фред впервые влюбился и ошибся, пытаясь подсказать девочке правильные ответы на уроке и тем ее опозорил. Мать утомлена тяжелой работой и голодом, Фред обеспокоен за оскорбленную пассию и так же голодает, холодно, обоим одиноко без отца – и все это накануне Рождества. Малый мечтает о подарки: шоколадку, праздничный ужин, папу и улыбку от одной рыжей кудрявой девочки с невероятно сильными руками.

 

Это же рождественская сказка, правда? Итак, шоколадку Фреду дарит женщина (фея, он говорит), которой он помог купить елку. Одноклассница простит «болвана» и подарит улыбку, пусть и не свою. Папа вернется, хоть и на один вечер. Еда будет; тоже только на этот вечер – отец привезет с собой вкусностей. И больше: будет рождественское чудо, потому что мама Фреда беременна (о чем мы знаем от начала книги, но об этом не догадывается ее семья). Чтобы получить вознаграждение герой волшебной истории должен пройти серию испытаний. У Старка эта серия звучит так: преодоление голода, преодоление холода, преодоление страха, преодоление равнодушия. И все в конечном итоге сводится к одному задача: увидеть мир таким, как он есть, как бы тщательно тот не скрывал свои секреты.

 

Прозвучит странно, но в мире Фреда война имеет необычную аналогию – танцы. Это на самом деле два действия, которые в «Маленькой книжке» идут вперехрест: воевать и танцевать. На фото папа – в униформе. Мама тоже носит униформу: она работает кондуктором в трамвае. Высокие черные боты. А на полу в гардеробной ожидают танцевальные туфли. В Сочельник отец заменяет униформу на танцевальные ботинки и костюм. Финал сказки: счастливый малыш наблюдает, как взрослые танцуют под «Cheek to cheek» Фреда Астера. В конце концов, он назван как раз в честь этого известного танцовщика. Под эту же песню перед тем танцевала мама, чтобы разогнать грусть и холод – со шваброй. И цитатой из песни «Я на небе» отреагирует малыш на свой первый поцелуй. Ну, вроде с танцами все понятно. А причем здесь война?

 

Танцы – это не ностальгия по мирным (довоенным или послевоенным) жизнью. Это символ – гармония движений, контакт, партнерство. Это взаимодействие. Как и война, впрочем. Чтобы убить и чтобы зачать человека нужно взаимодействие двух. Влюбленному Фреду, который глотает кровь из разбитого носа, то придется понять. Это и будет предпосылкой его рождественского чуда.

 

Одна из частей в «Маленькой книге» называется «Незначительная военная травма». В ней Фред получает от одноклассника удар в нос, потому что вступился за Ельсу. Вкус собственной крови, которая мешает ему дышать, предшествует признанию в любви: Эльса, оказывается, разделяет его чувства. Хорошая метафора для шведской книги о войне (Швеция во Второй мировой – тема для тамошнего прозы ужасно непростая сей день). Если это военная травма, то никак не незначительная, но уж точно непроработанная. Со вкусом крови и с любовью. Здесь еще есть героический поступок Фреда: он наклеил маленькие усики из изоленты на школьный скелет – директор взорвался, но учительница и мама гордились ребенком до слез. Это мужественный поступок, если обратить внимание на контекст.

 

А контекст такой: место, где сейчас находится отец, зовется Норланд, поскольку «идиот с черными усиками» никак не «порачкує назад». Фредів отец – на севере страны, об этом не раз упоминают; вероятно, Норланд – то и есть такое условное определение Где-то на Севере. Впрочем, есть не менее очевидный вариант: Норланд – это «Нордланд», добровольческая танковая дивизия СС, сформированная из скандинавов. И с этим сообщением интересно сопоставить одну нежную сцену. Фред и его друг Оскар идут на замерзшее поле, где, виструнчившись как солдаты (так в книжке), шагают след в след. Их следы остаются послания: «Вы знаете, чего нам хочется». Прочитать его имеет «высшее руководство», так папа сказал: все решает именно высшее руководство. Малые понятия не имеют, кто то есть – фея, гномы, Бог, или кто-то еще. Кто является высшим руководством для родителя-добровольца, зато знаем мы.

 

Любая рождественская сказка начинается с катастрофы: из семьи переселенцев, которые потеряли все. Учительница в классе Фреда зажигает праздничные свечи и вместо того, чтобы читать что-то о Рождестве (как бывало обычно), вешает на стену карту довоенной Европы: «Я хочу, чтобы вы это помнили. Хоть бы все закончилось». Рождественскому чуду всегда предшествует потеря и преодоления. Война – способ сместить границы, не только государственные, но и внутренние (не лучшей, то ясно). Чудо – это тоже трансгрессия, выход за пределы. И вот Фред в отчаянии «выругался, потому что поблизости не видно было никого из взрослых» и «потому, что война гремела почти во всей Европе». Это второе откровение Фреда: нельзя помочь тому, кто об этом не просил. Твоя свобода и ответственность не равна без остатка свободе и ответственности другого. Иначе ты останешься в одиночестве.

 

Как же «никого рядом», если это книга о любви (хоть и маленькая)? Противоположностей любви в повести Старка две – это голод и холод и пренебрежение. От рыжей Єльси до Фреда излучается тепло. Есть здесь такое смешное, когда юный любовник пытается поговорить с девчонками, но ему становится горячо, и он, не договорив, убегает в туалет умываться холодной водой. Относительно голода, то все еще проще: парень дарит девушке шоколадку – взамен получает зеркальце: «Когда ты посмотришь в него, то увидишь того, кого я люблю». Он стремился улыбки – он ее получил: глядя в зеркальце, он улыбается. Очень честно: в том, кого мы любим, мы любим лишь собственное отражение. Такую честность себе только детская литература сейчас и позволяет. И наконец самое главное: любовь как противоположность пренебрежения. Фред признается в любви с помощью записки: «Не думай, что я бросил записку нарочно, чтобы унизить тебя. Совсем наоборот». Любовь – это там, где сытно и тепло, где уважают друг друга, и где поет Фред Астер.

 

Тут бы обратить, что отец говорит с вентилятора, который производит отнюдь не тепло. Но весит в Старка, вероятно, не прохлада в этом случае, а ветер. Ветер – моцна символика, недаром значение «ветер» и «дух» совпадает не у всех мертвых языках. Библейский Раух веет над миром, он предшествует откровению и рождению. В конце концов ветер (дух, который веет) и вода – две вещи, которые не сотворенных Богом, а были здесь всегда. Мама Фреда, кстати, все время плачет, или моет, или моет посуду, или ест жидкий суп – она контактирует с жидкостью/водой. То, что якобы должно было стать знаком непостоянства и перемен (ветер!), на уровне символа обозначает единственно стабильная вещь в мире Фреда. Следовательно, отсутствие отца в Старка как-то так полностью равен его присутствии. Святой Дух, что с него взять.

 

 

Если бы речь не шла о детскую литературу, я бы назвала «Мужчину, который выращивал кометы» (l’uomo che coltivava le comete, 2002) итальянки Анджелы Нанетті готическим романом. Не нынешним готическим, а тем, который с 19 века. История семьи, которая состоит из сплошных тайн. Эфирное молодая женщина противопоставлена враждебном приземленном окружению. Таинственный спаситель с темным прошлым. Духи и призраки. Конфликт действенных обывателей введено и пассивных мечтателей. И никто вам здесь до конца тревожные тайны не раскрывать. Разве что хеппи-энд гарантирован, потому что это все же детская психологическая повесть.

 

Если я и иронизирую, то имею основания. Нанетті (как и Старк) заботится не только о своем непосредственном юного читателя, но и взрослого. Потому что рассказывает минимум две-три истории в одной книге. Пока дети читают «детскую» книжку, можно себе просмотреть «взрослую».

 

На окраине городка живет семья – двадцатипятилетняя Мириам и два ее сына: десятилетний Арно и четырехлетний Бруно. Нам их историю рассказывает Арно. Его мать – усыновленный ребенок. На старую Ненеле ее оставил отец-цыган. Сейчас Ненеле мертва, она не дождалась внуков от Мириам, как того хотела. Но ежедневно наведывается в их дом, когда зажигают огонь в печи, и наводит там порядок.

 

Мириам от рождения Арно помогает в пекарне вдовца господина Лоренца, и в конце концов соглашается стать женой этого уважаемого войта. Но мальчик разрабатывает другой план. Вот-вот на небе должна появиться комета, которая выполнит все его желания. А он хочет, чтобы в семью вернулся отец. Тот где-то застрял в вечной дороге, о чем сообщает щоріздва в письме. Комета прилетела, дети загадали желание. Но вместо отца Арно получает информацию от господина пекаря: те письма были сфальсифицированы.

 

Нужду, сиротство, чуждость и враждебность мира, несправедливость судьбы – все очень знакомо: востребованные темы детской прозы, которая и ныне сближает ее с классической социально-психологической прозой. Прозрачный момент: то, что письма к Арно пишет на самом деле Лоренц, сюрпризом не только для малого. Кто отец старшего сына Мириам, мы узнаем наконец – музыкант-гастролер, которого женщина назовет сыну случайным именем Ория. Мне вот в «Кометах» интереснее другое. Кто отец малыша Бруно?

 

В четырнадцать Мириам осталась сиротой: «Она обнимала деревья и овец, лишь бы не чувствовать себя такой одинокой». Эти же страхи и чувства привели ее в объятия белокурого музыки, ибо родившееся дитя – «может, это подарок от Ненеле, чтобы ей не было так одиноко». Родив Арно, она пришла к пекарне, которым тогда обладало еще супруги Лоренців, и требовала себе работы. Жена пекаря была против, но председатель настоял. Потом нашлась вторая ребенок. Вдовец Лоренц тепло и нежно относится к Бруно, подкармливает и ласкает малыша. В то же время он враждебно настроен к старшему сыну. Ясно, что мы видим эту историю глазами Арно, который яростно ревнует мать к мужу – картинка искаженная «по умолчанию». Но наши догадки об отцовстве Лоренцо подорвет наблюдения Арно: «Для счастья Бруно вполне хватало Мириам, забав с утра до ночи и изредка – какой-то милости от господина Лоренца. Он с удовольствием согласился бы, чтобы господин Лоренц был ему за отца». Итак, отец Бруно – пекарь.

 

Мириам в конце книги вместе с детьми и новым мужем вынуждена тайком бежать из городка. Ее преследуют добропорядочные горожане, потому что она ведьма, шлюха и презирает репутацию уважаемых членов сообщества. (Лоренцо ее мужем не стал, это уже ясно). Ограниченные мещане мешают простому счастью непростой семьи! Между тем, Мириам на самом же деле родила от чужого мужа (и, похоже, оба раза). И на самом деле ведьма; ну хорошо, не ведьма, но по меньшей мере «лунатичка». А муж ее новый – чудак еще тот. Это он – человек, который способен вырастить комету, кстати. Сам он, говорит, пришел из страны, где время не движется, люди не умирают, а однажды исчезают, поэтому, не имеют возможности своевременно отобразиться.

 

Можно носить на груди букву «А» с вызовом и гордостью, но твой ребенок будет видеть в той букве лишь странное украшение… Вот оно! Если читать «Кометы» как проблемный социально-психологическое произведение, это будет так, словно историю Эстер из «Алой буквы» Готорна рассказывает нам ее странная и диковатая ребенок. История женщины, которая оказывает сопротивление нормам пуританской морали (здесь в переносном смысле) сообщества. Естественный человек сохраняет свою автономность и душевную чистоту, невзирая на все попытки ограничить ее внутреннюю свободу. Мудрый человек талдычит Арно: «Если не можешь дождаться без лишних вопросов, значит, еще не достаточно хочешь». Если не стремление, то что это тогда? Желание, видимо.

 

Впрочем, в «Кометах» есть же и еще один слой – волшебная сказка и притча.

 

«Крупнейшая за тысячу лет комета: это просто чрезвычайное происшествие», – сообщает учитель заколдованном Арно. Это про именно ту комету, которой мальчик загадал желание. Можно учителю не поверить про тысячу лет и предположить, что речь идет о комете Галлея. Но художественное время повести – или 1911 год, или 1836-й. Это и не важно, наверное. Потому что время события в «Кометах» – просто какой-то до — или ранньоіндустріальний. То тут, То там разбросаны показательные «мелочи»: пекарская печка на дровах, тележки и ослы, деревянные часы с кукушкой. Магический мир, где остановилось время, из которого пришел Ория, и этот мир мало отличаются: разве что здесь быстро взрослеют и стремительно стареют. Орію Арно найдет в лесу: перекати-поле, тот остановился в заброшенной хижине, и выращивает кометы. Он не имеет на самом деле имени, это парень назовет его именем отца. К нему же первого малый придет со своей болью, когда узнает про обман с письмами. Однажды Ория пожалует к домику Мириам и останется там. Желание исполнилось, чего же еще?

 

Комета прилетела ближе к Рождеству. Модифицированная слегка, добрая весть извещает о приходе Сына, а о приходе Отца. По крайней мере, Арно и Бруно таки иметь отца. Но символизм тоже не очевиден.

 

Мама рассказывает малышу сказку. Небу было одиноко, и поэтому для него создали зари. И месяц заплакал, потому что… Почему? Мириам не рассказала сказку до конца – Арно заснул. Но кожа у умершей мамы Мириам, на которую молодая женщина похожая, была такой светлой, «словно ее скрасил своим поцелуем сам месяц». С лунным сиянием уходит из дома юная мать, чтобы танцевать по ночам. В лунном свете она танцует для Ории. Но комета, которая «приносит» Арно нового отца, выглядит как звезда. И на звездочку смахивает цветок, который вырастил из кометы Ория. И она не увядает. «Заре“меня видят”, – подумал Арно (…). Он всегда повторял себе эти слова ночью, когда чувствовал себя одиноким».

 

Есть в «Кометах» одна важная сцена. Арно услышал от соседки раздраженное: твоя мать такая дикарка, что и на Рождество в церковь не придет. Парень настаивает – им надо к церкви. Его аргумент: «Мой папа нас туда водил бы». И семья Мириам пытается попасть в церковь, чтобы поздравить рождения Спасителя. Но не складывается: оказывается в церкви скучно и строго, это вовсе не праздник рождения с красочными юбками и танцами. Встреча с Отцом не состоялась.

 

Много в «Кометах» есть такого, чтобы заметить – здесь системно противопоставлен «звездный мир» и «лунный свет». И когда в права вступают звезды, месяц заливается слезами.

 

Мириам – дикая языческая необузданная стихия. Цыганка. Она не кривит душой, когда советует малым остерегаться лесных фей и слышит из оврага голоса мертвых. И говорит Ненеле через огонь в печи. Но ее месячная стихия теряет свою силу и свои права на протяжении всей этой волшебной сказки. Звезда заслоняет месяц. Можно торжественно увидеть в этом борьбу христианства с язычеством. Можно, как вместе с детьми взрослеет их юная мамочка. А можно прочесть послание, близкий к авторскому (кажется). Это на самом деле история дикарки, которая сопротивляется сером среде. Только так или иначе норовливицю следует обуздать. Брак с уважаемым пекарем или вечные странствия с мечтателем-бобылем, здесь уже не важно. Не случайно Ория – имя, которым Мариам наречено давнишнего любовника, и которое «унаследует» нынешний, можно перевести как «тот, кто господствует». Вот только вечную цветочек в форме звезды, которую Мириам подарил Ория (это бессмертник?), женщина оставила в заброшенном спешке ночью дома. Ведь «чтобы из семян родилась комета, надо, чтобы ее позвала другая комета».

 

Популярность этих двух повестей свидетельствует, что произведения Старка и Нанетті соответствуют конвенциям детской литературы. И первая из них: образ ребенка, который творят «внутри» книги, имеет целью «сохранение» ребенка вне книжкой; но исключительно на правах образа. Одного из этих малых еще можно кое-как понять – книжного. Другой – уже сложнее (если вообще возможно). Эти две нежные книжечки рассказывают о волшебные миры, в которых живет ребенок – как то кажется взрослому. За ними попутно можно увидеть мир невыносимо честный и жесткий, в котором живет взрослый – как то кажется ребенку… А мне кажется, что детские книги – все еще лучшее место для хранения своих секретов.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика