Новостная лента

Бучач. Блаженство органов

18.10.2015

 

В какой-то момент, читая этот перевод перевода, и все время подозревая его порой большее, а порой меньшее удаленность от ориґінального текста, начинаешь нащупывать логическую аналогию, потому что он — как настоящее Бучач, в котором пытаешься разглядеть следы того писателя, который здесь родился и мечтал отсюда уехать, и таки поехал в конце, а потом снова вернулся на короткое время, чтобы об этом рассказать.

 

В переводе перевода полугодичный быт Шмуэля Йосефа Аґнона в Бучаче после длительного отсутствия нет ни сносок, ни примечаний, ни толкований, ни объяснений. Там, где проглядывают аллюзии или ссылки, часто все застелили туманом, сквозь который не так просто разглядеть путь. Но разве же не резонирует такой текст — во время чтения которого все время чувствуешь, как много всего не способен поймать, сколько всего не видишь и не понимаешь, хоть осознаешь присутствие этих смыслов — с самим городком, где из каждой трещины сочаться многовековые истории. Где жизни и смерти понашаровувались друг на друга, как геологические породы. Иногда даже кажется, что геологические породы как-то связаны с человеческими историями и тайнами: вот как в селе Рукомыш совсем рядом с Бучачем. Красные, серебристые, зеленоватые каменные слои вокруг травертиновых скал и скального монастыря, что начал действовать еще примерно в конце XIII века, каменная церковь святого Онуфрия оборонного типа, самосожжение воина УПА во время попытки энкаведистов его схватить, детективная история с каменной статуей, которая была создана, вероятнее всего, Пинзелем.

 

Сам Бучач удобно расположился в долине между холмами. Звинувся клубком — можно обходить его вокруг, разглядывать с разных точек, передвигаясь его краем, словно ободком сосуда, отыскивая основные точки: руины Крепости, Ратушу, возведенную архитектором Меретином, Монастырь василиан, Успенский костел. Его улицы расположены на разных уровнях, под разными векторами. Идешь по улице — и видишь автомобили уровнем выше, и пешеходов где-то внизу, над Стрипой. Ряды домов наползают друг на друга, как элементы коллажа. Сами эти ряды составляют малые и большие каменные здания, будто утяті в неожиданных местах или сжаты. Во дворах между городскими многоэтажными домами — огороды с тыквами.

 

Среди того, чего уже нет — центральный пункт романа Шмуэля Йосефа Аґнона “Ночной постоялец”, здание Бет Мидраша. Сохранился фундамент здания, но в сводных заново стенах теперь — торговый центр.

 

Уже после войны герой приезжает в городок, в котором родился. Знает ли он сам, чего ищет? Подтверждение того, что был прав, когда стремился покинуть Бучач? Сладких воспоминаний детства? Успокоение возле родительской могилы?

 

Пронзительная осень, хлесткие ветры и влага, ободранные стены и вездесущие нищета — вот что он застает. Множество жителей погибло на войне, остальные — отправилась к Краю Израиля или других стран. Остались отдельные наиболее убогие и несчастные семьи, одинокие люди, калеки, нищие, безнадежность которых настолько велика, что приковала их к этому месту. Чем стало это еврейское местечко, где ранее более всего уважали и соблюдали законы Торы и Талмуда, посещали синагоги (их, очевидно, должно быть несколько, несмотря на то, что Бучач на восемьдесят процентов был еврейским — но сегодня известно только про одну синагогу, в самом центре); городок, где свет в Бет Мідраші не угасало никогда, потому что это место было родным домом для каждого местного еврея — более родным, чем дом, где он жил со своей семьей: “Ибо дом мой назовется молитвенным домом”? Герой “Ночного постояльца” видит его безжизненным и отчаявшимся. Молодые люди згірчені и настроены скептически. Они даже шабат не празднуют.

 

Герой получает ключ от никому уже ненужного Бет Мидраша — холодного и пустого. Он упрямо и методично приходит туда каждый день, находя утешение в страницах священных писаний, выполняя свой долг, находя там место успокоения, он обогревает помещение, освещает его, наводит там порядок — и мало-помалу привлекает замерзших и неприкаянных жителей. Повествование начинается с Бет Мидраша, повествование оживляет Бет Мидраш, а разогретый Бет Мидраш размораживает городок. Повествование начинается с Бет Мидраша и тянется свободно, как свет, который разгорается все увереннее, заполняет собой темное пространство, проникает в закоулки. Выхватывает из мрака фигуры — безносого нищего, повитухи, богача, вдовы, сироты, сапожника, лавочника, всех неважных важных людей. Этой повествования безразлично, она отражает события, которые действительно произошли или должны были произойти, произойти могли, или сны, которые не происходили в этом мире, или бред больного мальчика, который никогда не встанет на ноги, и поэтому не попадет до других мест, а остальные места будут приходить к нему.

 

Когда герой романа теряет ключ от Бет Мидраша, его находят люди другой веры в другом Бучаче за много десятилетий. Бучач теперь, хоть лежит на тех самых холмах, и те же дома с улицами расположены на разных уровнях и наслаиваются друг на друга, как завитки халы — будто человек, которому вложили другие сердце и мозг. Теперешнее ее сердце — человеческое и горячее, а воспоминания о предыдущей жизни просачиваются в мозг в тревожных снах.

 

Иногда нынешние горожане, обновляя свои дома, находят особым образом надежно замурованы ходы или слой совсем старой штукатурки, что хранит на себе гебрейські знаки. “Мы нашли у себя еврейскую штукатурку”, — говорят они. — “Только евреи так ее клали”.

 

В маленькой кофейне на улице Аґнона, в которой пахнет чьим-то теплым помещением, в нише с книгами с потолка свисает старый большой ключ. И очевидно же, что когда герой “Ночного постояльца” необъяснимым образом ключа от Бет Мидраша найти не может, аж ему приходится заказывать слесарю ключ новый, то предыдущий оказывается за много десятилетий у людей-иноверцев (а это действительно оскорбительное слово?), которые прилагают усилия, чтобы вернуть память о Аґнона до города. Вообще прилагают усилий, чтобы вернуть городу память.

 

Потому что это очень в духе Аґнона, эти ключевые перемещения во времени. Совсем как с упомянутым больным мальчиком, к которому приходят другие места. Хотя нет Бет Мидраша, но ключ от Бет Мидраша начинает повествование, а повествование оживляет город. И оно вроде и похоже на человека, которому вложили другие сердце и мозг, но взгляните — и улыбка у нее так же выщерблены, и хромает она на ту же самую ногу.

 

Потому что так, как в межвоенном Бучаче Аґнона молодой Єрухам сам-один чинил безнадежно разбитые дороги (мы видим уже сегодня, что Єрухам дорог Бучача так и не починил), так в настоящем Бучаче один-единственный мастер не покладая рук реставрирует полуразрушенную Ратушу. В ее подземельях нашли себе выход целебные источники, из которых Ян Собеский поил своих лошадей, в напівзігнилих лесах, что, кажется, приросли к камню здания, гнездятся армии голубей, а в комнатах среди насыпей керамзита и обломков известняка можно найти большие и меньшие обломки скульптур Пинзеля: кончик хвоста Лернейской гидры, наконечник трезубца Посейдона, большой палец ноги Давида и обрубленный туловище, то ли Казака, то ли Раба. Об эту Ратушу в Википедии написано предложение, что выделено даже жирным шрифтом: “По скульптурным убранством и органическим синтезом искусств Бучачская ратуша не имеет аналогов в архитектуре Украины XVIII века”.

 

Эти части скульптур, все эти обломки историй, эти артефакты, до неузнаваемости закрашены известью несколько раз в год на религиозные праздники, эти замурованные в сокровенных тайниках чудеса, эти уничтоженные документы под предлогом того, что людям лучше не знать всего, к чему они не готовы, ветхие и потерянные из-за халатности или незнания предметы, которые так много могли рассказать, древние иконы, которые вдруг начинают пахнуть свежей краской — все они почему-то никак не западаються окончательно под землю, и приторно отзываются фантомными болями, особенно на такую вот пронзительную дождливую погоду, как сейчас в Бучаче. Словно завитки халы, словно геологические породы, только где-не-где оголенные, но основное тело которых залегает под нашими ногами, невидимое — но точно там есть.

 

И я не знаю, что еще можно с этим делать, с этими непогребенными останками, с этими раскопанной костями, с этими перехиленими тысячами мацев на холме над городом, мацев, над которыми сошлись непроходимые чащи, тысячами камней, исписанными письменами, которые здесь почти никто не способен отчитать. Не знаю, чем еще пытаться втолити фантомные боли, как не снуванням повествования, бесконечным названием слов, перелічуванням имен, повторюванням историй, переповіданням снов, зажиганием свечи.

 

“Но тот, кто погиб из-за любви к Богу, войдет к Краю Израилева всем своим телом, тогда как тот, кто погиб за свой страх, войдет только тем органом, в который он был поражен и который привел к его смерти, а остальные органы будут с завистью поглядывать на то, что получил привилегию упокоїтись в Края Израилевом. Когда же мы зажигаем им свечу, мы помогаем им видеть блаженство того органа и то блаженство, что ждет их в будущем”.

 

 

Текст написан в рамках резиденции «Аґнон: 50 шагов, чтобы понять», поддержанной Goethe-Institut во время программы «Культурно-образовательная академия».

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика