Новостная лента

Чары старых газет

22.10.2015

 

Таня Малярчук. Забвения. Львов: Издательство Старого Льва, 2016. 256 с.

 

На переднем плане сидит очень худой (такая «бестелесность» присуща сильно больным людям) нестарый мужчина. У него на коленях – пышная пепельная курица. Он улыбается как будто именно этой птице, а не человеку с камерой. Поодаль на порожке стоит молодая женщина; она смотрит не в камеру, а на мужа. Женское лицо находится в тени, но почему-то возникает крепкий убеждение: женщина улыбается.

 

Прочитав описание этой снимки ближе к концу нового романа Тани Малярчук, я отправилась ее искать. Именно «по линии» этого фото (так мне показалось) можно отделить в «Забвении» «выдумку» и «правду». Так, обе в кавычках – потому что это произведение является столь же психологическим романом, как и белетризованою биографией. Фото, как оказалось, действительно существует.

 

 

На нем украинский историк и политик польского происхождения Вячеслав Липинский – уникально неуспешен в обеих ипостасях, точнее – в четырех: как украинец, как поляк, как историк, как политик. Происходил из польского дворянского рода, но обратился в православие и посвятил себя Украине (один из «хлопоманов»). Пройдя при этом через конфликт с родителями, из-за недоразумения с женой и дочерью (это она на фото, говорят). Один из основателей Украинской демократически-земледельческой партии. Человек из круга Павла Скоропадского. Был послом УНР в Вене. С концом Гетманата фактически закончилась и политическая карьера Липинского. В эмиграции он работал прежде всего как историк: здесь написан и сейчас хорошо известен его трактат «Письма к братьям-хлеборобов» середины 1920-х. Где-то через год после того фотосеанса он умрет от чахотки.

 

Этот снимок существует, поэтому. Это важно не только для того, чтобы атрибутировать «Забвение» как биографию исторического деятеля. Изображенное на фото является фактом истории – его можно трактовать как угодно, но событие произошло. И есть это изображение, которое подпитывает память. Так возникает, в частности, бесконечно важное для Малярчук диалектическое противостояние факта и воспоминания. Память и воспоминание же по сути – самые ненадежные вещи из тех, которыми владеет человек. То, что мы ощущаем сейчас, в корне меняет наше упоминавшееся прошлое. Способность забывать, между тем… Именно с ней связана наша способность развиваться и учиться чему-то. И именно эта потенция забывания и является магистральной (и по решению проблемной) темой нового романа.

 

2016 года в закрытой квартире спряталась одинокая молодая женщина. Единственное, что она фактически делает – это читает старые газеты и последовательно уничтожает свою социальную и эмоциональную жизнь. Говорит: «моя вселенная крошечный, крохотный, просто тебе не вселенная, а всесвітичок – обычная середньолюдська равнина, на которой не происходит ничего интересного, кроме умеренных осадков и незаметных изменений времен года». Ну, это сильное преуменьшение. Однажды ее «всесвітичок» окончательно закрывается, почти обнуляется.

 

Она моет пол так, как научила ее бабушка, и вдруг переживает клинический приступ паники, даже в начале кажется, что это сердечный приступ. За ним приходит ужас – выйти из квартиры, из комнаты, вообще что-то сделать. Бесконечно долго длятся необходимые походы в продуктовый магазин, пока не озаряет мысль: можно и не есть. Единственное ее рациональное (более-менее) занятия – она вычитывает подшивки старых газет, которые ей доставляют из библиотеки, в которых ищет упоминаний о Липинского. Он почему-то стремительно запал ей в душу.

 

За чертой остаются ее прежнее богемную жизнь, ее работа (она писательница, кстати), ее мужчины и ее семья. Она учится их забывать, а те все и сами в том непревзойденные мастера. Обеспокоенные родители все чаще сравнивают ее с дедом Бомчиком (колоритный персонаж, который наверное требует отдельного произведения). «Дед Бомчик, отцов отец, когда умирал, весил сто пятьдесят килограммов. Как в настоящего толстяка – не так и много, но много, как на деда Бомчика. Он смолоду был щупленький и невысокий, я еще видела фотографии, на которых дед, худой как щепка, занимает рябу корову, свою многолетнюю любимицу. За этой коровой Бомчик ухаживал, как за царевной, говорил с ней, доил ее, чесал хвост и специальной щеткой (…). Корова умерла еще до моего рождения, случайно объевшегося мокрой клевера». Дед успешно приспособился к любой власти; когда гибли и исчезали его брать, он защищался смехом (оттуда и прозвище) и нарастающим мощным слоем тлущу.

 

Образуется треугольник «в сравнение»: молодая писательница с ментальными расстройствами – полузабытый мертвый историк-революционер – забытый мертвый дед-приспособленец. Кто в том трио эталонный персонаж (в смысле «зеро-пациент») – неизвестно. Главное, кем они являются друг другу. А именно: способом восстановить урон, выжить, одновременно превратив это выживание на мировоззренческую кризис. (Напомню, «кризис» – это буквально «развитие»). В финале ей хватит сил поехать на могилу Липинского, чтобы там уже узнать: захоронение сравняли с землей. Некоторые потери не восстанавливаются. Разве что фото то осталось.

 

Я слегка, но наверное-таки, манипулирую сейчас, и «перетягиваю одеяло» романа на эту молодую женщину. Главный герой «Забвение» – Липинский; содержание произведения составляет его биография. Байопик – жанр предсказуем. Даже в карколомніших поворотах судьбы героев мы осведомлены заранее и – в отличие от достоверного рассказчика – не должны делать вид, что не знаем, чем все закончится. (Умрут все в конце романа, это как минимум). Каких-то впечатляющих или просто новых сведений ни о Липинского, ни о его окружении, ни о его сутки в романе Малярчук нечего искать. Здесь есть много прямых и косвенных цитат из доступных источников. Есть немало пространных описаний известных событий – очень известных, очень пространных. Серьезно, зачем добрый десяток страниц рассказывать об открытии памятника Котляревскому в Полтаве? Я прекрасно представляю себе «Забвение» как роман-на экспорт: в переводе он читается именно как белетризована биография малоизвестного исторического деятеля. Но не сейчас, не в оригинале. Эта биография состоит из набора очевидностей, которые взамен подаются как открытия и загадка. И вот именно эта «ложная» загадка скрывает какую-то настоящую, небось. Да и суть не в «загадке», а в «скрывает».

 

В конце концов, большинство источников своей художественно-биографической разведки указывает сама розповідачка (не автор, которая появится только один раз – вместе с тем фото, а именно розповідачка). И уже на первых страницах произведения: здесь, скажем, идет речь о дневнике Евгения Чикаленко. А еще про тогдашние газеты. Говорят, вчерашняя газета – это та информация, которая точно недоступна. Она мгновенно теряется и забывается. Старые газеты, из которых узнает о жизни своего героя эта страдалица, есть естественно утраченной и неестественно восстановленной ней информацией. Буквально: она реконструирует жизнь Липинского по упоминаниям о нем в прессе. А по сути: в старых газетах она ищет забытых на времени сведений о себе – чтобы точно их не найти. Первые предложения в романе: «самое трудное объяснить – и себе самой тоже – почему вдруг он? Откуда взялась моя история о нем? Кто мы друг другу? Отвечаю: никто». Все словно расставлено по местам: никто никому ниоткуда. Так себе, обзор старых газет. А все же «моя история», а уже потом «о нем». Беда в том, что собственно в его истории – максимально безопасном пространстве забывание (= старые газеты) – она себя и находит.

 

Мы являемся тем, что мы забыли… Вот уж истину нашла, – скажете вы. О да, это банальность, – соглашусь я. Только речь идет не о том, что забыто формирует наше подсознательное. Не только об этом. То, что мы забыли, становится основой и нашей общественно-политической позиции, и нашего общественного высказывания, и нашей политической идентичности. Мы являемся тем, что мы забыли вместе. Даже больше: мы являемся тем, что мы сознательно забыли, мы является тем, от чего мы добровольно отказались. «Забвение» Малярчук как раз и фиксирует момент, когда поворачивается против нашей воли нами забыто и отброшено.

 

Именно поэтому я имею ничем не подкрепленное (честно говорю) убеждение: «Забвение» написано о ту юную женщину. А биография Липинского предстает тем, что по ходу чтения максимально отчуждается от героини, а вслед за ней – и от читателя. Байопик – это та часть романа Малярчук, от которой следует «добровольно отказаться».

 

Желание спрятаться от людей и читать запійно о мертвого историка возникло не вдруг. Болезнь юной женщины нарастала: ее отшельничество длилось более пяти лет. Героиня Малярчук тщательно изучает свой анамнез, и нас тоже слегка в том просветит. Студенткой на провинциальном филфаке она закрутила роман с женатым преподавателем. На презентации первой книги встретила следующую пассию. А во время этой соціофобської истории рядом с ней некоторое время был еще один мужчина, который ее бросил – и не удивительно. Они, те парни, таки и есть анамнезом ее безумие, поскольку хотелось все сделать собственным опытом». Все – то значит на самом деле все.

 

Безумие в этом случае – не болезнь как таковая, даже не отклонение; это определенное состояние, на который никто не может адекватно отреагировать. Это самочувствие и ситуация, которой, и в которой тебе никто не способен ответить/отвечать. Те ее три мужчины-білявчики в ценностных реакции такого рода не готовы.

 

Аналогия со занапащеним супружеской жизнью Липинского и Казимиры прозрачна – он тоже является тем-кому-не-отвечают. Тоже своего рода безумец. Юная барышня из хорошей семьи приходит на хулиганское выступление Липинского и высмеивает его. Начинаются времена взаимной вражды, которые заканчиваются таким же лихорадочным любовью и женитьбой. Они не способны объясниться: Казимира не разделяет увлечение Вячеслава Украиной. На определенном этапе им, которые уже стали родителями девочки, не остается ничего другого, как разучиться. Казимира – еще и баба-гром, но она не способна выполнять роль, которой от нее ожидают: быть Другой без признаков Инаковости; быть тиранкою, которую ее мужчина сможет контролировать. Они на самом деле любят друг друга, но это страсть, лишенная необходимого для революционной деятельности Липинского ракурса «единомышленник, соратник и товарищ по борьбе». Был один переломный момент, – укажет розповідачка, – когда достаточно было ответить на поцелуй так, как хотелось обоим. Ответа не было. А был зато начало конца.

 

Любовник или единомышленник? – сильная тема. И в романе она предоставляется к решению именно в поиске «собеседника» (здесь: и ответ, и соответствие, и ответственность). И не ясно (и не важно), то страдания героини безумием. Ее поступки и мысли не получают реакции от любовников, на которую она рассчитывает. Поэтому к ней и заговорит такой же «духовный оборотень», как и она сама. С тех пор в этих длительных беседах с мертвыми есть на кого возложить ответственность за измену всех других, за одновременную построение и стирание границ между людьми; за загубленные для утопической идеи жизни реальных людей (и говорю сейчас об обоих героев).

 

Психологически переломлен в нескольких местах женский персонаж в этом историческом (по способу и рассказом) романе как будто и сам по себе является историей. Историей – точнее, с большой буквы. Когда исторический процесс развивается, мы его не видим и не слышим; История имеет способность проявляться в кризисах и катаклизмах, им же инспирированных. Как-то так работает человеческая психика – здоровой она никому не примечательна, но в первом же собственном отклонении стоит искать откровения. Это необходимо! Чтобы мир стал хотя бы казаться таким, что имеет смысл.

 

Психические проблемы женщины-рассказчицы – метонимия «Забвение»: ее история является частью биографии Липинского, ее болезнь подобна самой философии исторического прогресса. «Эксгумирован» Липинский в личной истории рассказчицы проблематизирует как раз мнение о прогресс истории, поэтому – про саму возможность какого увековечения памяти. Даже если речь идет о том, чтобы вынуть из исторической полумрака фигура «кармического неудачника», и таким образом искупить уже собственные грехи добровольного забвения.

 

Любые манипуляции с коллективной памятью – это именно манипуляции, в которых нынешнее заменяют на что-то из прошлого (и обратный процесс). Но дело как раз в том, что для добровольно заключенной молодой женщины из «Забвения» настоящего не существует. И она начинает процесс увековечения с того, что признает его нерезультативности: «Так я запомнила свое прошлое. Второстепенные детали играют в нем, а точнее, в памяти о нем более важную роль, чем главные. Главные все покрыты копотью. Я не ориентируюсь в собственной жизни. Если бы кто-то проверил мои знания обо мне, то этот экзамен я сдала бы последним, хуже всех». Не-память о прошлом – это ее «большая отказ», которая сформирует ее идентичность.

 

А от чего отказался Липинский? Которые «нет» его творят? Это же не просто отказ от семьи, любви, веры. (Я, правда, сказала сейчас «просто»?!). Все равно – его жертва еще больше.

 

Актуализировался как-то в памяти (иронично, да) текст, который стилистически роман Малярчук совсем не похож, но имеет многочисленные идейные пересечения – эссе «Воображаемый еврей» Алена Фінкількраута. Для него еврейская (просто в его случае – еврейская) идентичность вытекает из мысли о протесте, а не принятия (Катастрофы, ясно), не о целостности, а тотальное отсутствие (буквальный, ясно). Идентичность приходит со знанием о твою принадлежность к определенной группе, говорит Фінкількраут. А вместе с этим знанием приходит потеряна на времени память – подчеркивает. Относительно последнего, он не имеет никаких сомнений.

 

Украинизированный поляк Малярчук (я про героя сейчас, не о исторического деятеля) тоже строит свою идентичность на отсутствии и протесте, такой себе мнимый украинец. Он – на стороне вечно побежденных, и то добровольно. Но вопрос о том, что вместе со знанием о принадлежности приходит память, настолько очевидное для Фінкількраута, для Малярчук – проблемное и открытое. Не то, чтобы ответ на него в «Забвении» звучала неубедительно; такого ответа в этом романе просто быть не может. Поскольку подобный подход способен удовлетворить жаждущего идентификации читателя – и и не менее жадливу к тому героиню Малярчук, скажу, – эти персонажи находятся внутри «вымысла, что повсеместно царит» (ворую понятия в очередного философа-умника).

 

Несколько аксиом, кажется. Идентичность конструируется. Процедура эта связана с толкованием собственной истории. Непосредственное толкование провоцирует воспоминание. Опосредованное толкование – «запускает» память. Их сумма равна идентичности. Стройный алгоритм… И вывод за Малярчук: «Я – потомок покорности и страха смерти».

 

В финале «Забвение» забытый мертвый историк держит на руках пепельную курицу, а запуганная юная женщина в одиночестве в закрытой комнате разглядывает его старые фото… Концовку «Ожидая Годо» помните? «Ну что, идем? – Да, идем. Никто никуда не идет». Ибо между забвением и забыванием – колоссальная навсправді разница.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика