Новостная лента

Человеческая правда: польские авторы на МАЧ 2017

03.08.2016

 

«Мы уже столько всего насочиняли о себе и о других, – сказал мне однажды один польский литературный критик, – что не удивительно, почему в Польше сейчас пишут и читают столько „литературы факта”».

 

Шутка, конечно. Но такой, над которым стоит подумать.

 

Критик имел несомненную прав: польская литература действительно много чего «понавигадувала» – возможно, больше, чем любая другая литература в Центральной и Восточной Европе. Ведь так называемая «романтическая парадигма» этой литературы, которая сложилась в XIX веке и никак не закончится (несмотря на то, что уже не раз объявляли ее «закат» или «смерть») ввела не только в культуру, но и в общественное сознание несколько больших утопических идей, культов и мифов: идею польской нации как духовной общности, призванной «конвертировать» причиненный ей историческую несправедливость в мессианское искупление грехов человечества («национальный мессианизм»); идею литературы как канала зісланих сверху истин-инструкций для народа; культ погибших героев и отечества как этнической территории; миф «кресов» как форму некоего «идейного колониализма», когда территории на востоке трактуются как исконно польские, но «экзотически окрашенные» определенным варварским (непольським) элементом.

 

Польские участники Месяца авторских чтений во Львове 2017.

 

Что и говорить: все эти идеи и мифы успешно играли (и играют) роль плотной ширмы, сквозь которую едва-едва проглядывает реальность. Но не только. В их основе лежат ценности, которые не имеют ничего общего с отдельным, единичным человеком (если только он – не национальный герой); весь этот оркестр громких слов играет высоко над головами людей с их мелкими надеждами, страхами и надеждами. Как остро выразился Чеслав Милош, «тот, кто пишет на польском, должен трезво признать, что польские читатели только делают вид, будто их интересуют какие-то человеческие проблемы».

 

Поэтому – да, сегодняшний триумф литературы факта в Польше – это возвращение лицом не просто к истине, а к человеческой правды. До правды биографии, письма, показания, какие бывают только индивидуальными. Польский термин «literatura faktu» часто отождествляют с англоязычным «non-fiction» (применяемый украинский аналог – «документальная литература» или «документалистика»); и это правильно, но не совсем. Похожие грани – разное наполнение. Ведь большую часть сегмента «non-fiction» в англоязычных литературах занимают различные мотивационные книги, литература по популярной психологии и социологии – так Дональд Трамп с его «Как стать богатым» должен был бы считаться выдающимся автором литературы факта. Польское трактовка жанра несколько иное, более узкое и «выше» – это прежде всего репортаж, путевая литература, биография, интервью, переписка, аналитическая публицистика и эссеистика, опираются на реальные события.

 

Первым текстом литературы факта в польской литературе считается репортаж нобеліата Владислава Реймонта с 1895 года: как раз в то время авторы-реалисты впервые бросаются в бой с опасными фантазиями романтизма. Во времена коммунизма репортаж выполнял функцию «контрабандиста правды»: выбирая темой события и факты, имевшие место где-то «на краю света» (в Эфиопии или Анголе), или же описывая что-то подчеркнуто частичное и маргинальное в родном польском ландшафте, авторы строили рассказ как параболу, которая, будто лезвие, рассекала железобетонную коммунистическую реальность. Такими является наиболее знаковые польские репортажи ХХ века: «Император» и «Шахиншах» Рышарда Капусцінського, «На восток от Арбата» Ганны Кралль. Стратегия такого балансирования на канате відточила мастерство авторов и подняла планку жанра на невиданную высоту. Поэтому не удивительно, что сегодня польская школа литературы факта – одна из сильнейших в мире.

 

Отделы документальной литературы в польских магазинах не слишком уступают по объему «художці»: там можно совершить головокружительную поездку современностью и недавней историей, посетить зоны актуальных и бывших конфликтов и гуманитарных катастроф, просто попутешествовать поперек истоптанных туристических маршрутов до самых отдаленных уголков мира, «послушать» истории настолько невероятные, что казались бы искусственными и неуместными, если бы попались нам в романе или рассказе.

 

Среди шести польских писателей, которые приедут во Львов в рамках Месяца авторских чтений, аж четверо работают именно в жанре литературы факта, и как авторы-документалисты получили себе имя.

 

 

Малгожата Реймер уже известна украинской аудитории благодаря переводу ее репортажной книги «Бухарест: пыль и кровь» (Киев: Темпора, 2014). Реймер – одна из наиболее немилосердних современных польских авторов. Почему? Она не щадит мир, в котором живет, ни на йоту. Ее письмо сдирает с мира грим, наложенный популярной культурой, масс-медиа, да и просто – нашими иллюзиями и повседневным невиновным самообманом, – и показывает его шрамы и раны, его смертельную усталость. Почему Реймер выбрала именно Румынию? Не через обычную злорадство человека, который ищет страну «еще более отсталую», «еще более варварскую»? Было бы неискренне утверждать, что это совсем не так. Но ее мотивация – гораздо сложнее. «Бухарест: пыль и кровь» – это не просто жестокий в своей детальности описание абсурдного города, которое напоминает гробницу параноидальных идей одного диктатора, города, который «собирает грехи целой Румынии, чтобы остальные страны оставалась прекрасной». Эта книга – попытка археологии страха и притлумленої агрессии, которые и до сих пор разъедают изнутри румынское общество, и которые, как показывает Реймер, является прямым следствием страшного социального эксперимента (войны всех против всех под личиной идейной единогласия), который в Румынии приобрел такого размаха, как мало где в коммунистическом лагере.

 

Все же интересно, что Реймер дебютировала не как репортер, а как автор художественной прозы. Ее роман «Токсимія» (2009) был чем-то вроде «пробы скальпеля», которым она беспощадно разрезала то, что было ей близким, – реальность родной Варшавы – и вывалила ее «социальные потроха», назвав все на имя: агрессию, безнадежность, деградацию, зависимость и безразличие. Ее герои – будто пазл, заключенный с десятков реальных фигур, увиденных на улицах, подслушанных в транспорте и городской толпе. За глубиной вивисекции реальности роман немного напоминает «Семгу» Софии Андрухович, а однако он – гораздо социальный, и даже политический.

 

 

Войцех Ґурецький – репортер, которого в Польше не надо особо представлять. В Украине же сейчас он не слишком известный (что, предполагаю, вот-вот это изменится). Как Реймер нашла для себя Румынию, Мариуш Щиґел – Чехию, а Витольд Шабловский – Турцию, так Ґурецький «специализируется» на Кавказе. Некоторое время он даже работал в посольстве Польши в Баку. Почему Кавказ? Как объясняет сам Ґурецький, там есть самая высокая концентрация всех элементов, решающих для судеб мира, к тому же в максимально сжатом пространстве. Христианство, разные ответвления ислама, зороастризм, десятки перемешанных этносов, политические влияния Востока и Запада – все удобно помещается в поле зрения репортера.

 

Если его «Планета Кавказ» (2002) была таким себе настройкой оптики, мозаикой сюжетов, которые служили ключами к реальности этого замкнутого и богатства региона (как, например, чуть ли не метафизическая рассказ о калмыцкое город Лагань, что его затапливают волны Каспийского моря), то «Тост за предков» (2010) – репортерская «фуга», которая демонстрирует все лучшее, что умеет польская школа репортажа. В рассказе-притче о президенте Азербайджана чувствуем аллюзии к «Императору» Капусцінського; силу библейской притчи имеет и история деревушки Садахло, расположенного в Грузии, у самой границы с Арменией: здесь, словно в крохотном ковчеге, розхитуваному неспокойными водами «кавказского моря», веками живут представители трех наций – армян, грузин и азербайджанцев, – и каждая из них мечтает о свою Великую Державу.

 

Кое-что из рассказанного Ґурецьким, будто фотовспышка, бросает неожиданный отблеск и на современную украинскую реальность – например, этот гениальный (и, понятное дело, вполне реальный) диалог, который состоялся в Тбилиси в 1991 году. Диалог о войне, с которой поневоле учишься жить рядом, но от того она – война – отнюдь не становится менее смертоносной:

 

«– Война у вас?

– Война, – ответил водитель.

– А чего здесь так спокойно?

– Поехали, покажу.

Остановились где-то в центре города.

– На войну идите прямо и на перекрестке – направо».

 

Совсем свежая книга Ґурецького «Абхазия» (2017) – это простая, трогательная, лишенная украшений и любых репортерських трюков рассказ о длинную – двадцатилетнюю! – приключение автора с этим краем войны, надежды и глубокого разочарования.

 

 

Станислав Лубєнський – автор во всех смыслах особенный. Украинские читатели знают его по книге «Степной пират» (Черновцы: Книги-ХХІ, 2014). Жанр ее определить непросто (если не ограничиваться очевидным утверждением, что это – «нон-фикшн»), ибо она – смесь исторического исследования (примерно 80% состава) и небольшого количества репортажа. Если же ты по специальности украинист – как Лубєнський – и ищешь в украинской истории головокружительный сюжет, то существует большая вероятность, что поиски приведут тебя к Нестору Махно. Так, «Степной пират» – именно о нем. Но не только: она и о нас современных, немного растерянных и безпам’ятних, парадоксальных, наивных, искренних и не очень. «Унылая», как говорит в предисловии к украинскому изданию Сергей Жадан. Кажется, будто в некоторые моменты автор запутывается и разводит руками среди украинского «выжженного ландшафта». Однако, в репортера всегда есть выход – просто описать, а остальное оставить нам, читателям: разгадывайте, розлускуйте самих себя.

 

Новейшая книга Лубєнського «Двенадцать сорок за хвост» (2016) стала полной неожиданностью для всех – кроме разве что семьи и друзей, которые знали, что автор имеет, кроме украинистики и истории ХХ века, еще одно увлечение. Это – birdwatching, «пташництво», любительская орнитология. Но Лубєнський не просто наблюдает за птицами, их повадками, миграциями; он – интеллектуал – читает их, как книгу, полную цитат и отсылок. Все эти сороки, щеглы, грачи становятся для него ключами к кино, живописи и литературы; они превращаются в истоки культурных сюжетов, которые можно лишь начать, но не завершить, как не завершается биологическое круг поколений.

 

 

Пшемыслава Витковского кое-кто из украинских любителей литературы, возможно, помнит со времен 21-го Форума издателей (2014) – он приезжал тогда как поэт, и презентовал свои стихи в переводе Юрия Завадского: стихи динамичные, парадоксальные, социальные. А в этом году на Месяца авторских чтений он предстанет еще и в другом своем амплуа (которое не то, чтобы не существовало раньше, просто сегодня оно наконец «задокументировано» свежей книжкой) – амплуа политического эссеиста, точнее, исследователя связей между политикой и культурой. Именно об этом – сборник его блестящих эссе под бравурно-ироничным названием «Слава суперменам» (2017). О чем она конкретно? Ну, прежде всего о том, как поп-культура манипулирует массовым сознанием с одной-единственной конечной целью: заставить нас все больше покупать, покупать… На предметном столике Витковского оказывается все, что вмещается в его очень широком понимании «поп-культуры»: от патриотических сериалов, которые в последние годы бьют в Польше рекорды популярности, моды, денежных знаков и порнофильмов.

 

 

Что же делать с последующей автором – Натальей Фєдорчук-Цєсляк? Информационная справка о нее неизменно начинается ее музыкальной ипостасью (а нередко ею и ограничивается). Она – вокалистка инди-группы «Happy Pills», а также участница нескольких других проектов, которые выполняют самую разнообразную музыку – от авангардного фолка до каверов итальянского попа 60-х. Далее обычно упомянуто о ее фотоексперименти, и только третьей строкой говорится о ее успешный – награжден престижным «Паспортом „Политики”» – роман «Как полюбить торговые центры» (2016). Роман? Таки роман, хоть и столь удаленный от канонов этого жанра, насколько это возможно.

 

Ведь этот роман, по сути, состоит из монологов разных женщин, которые повествуют о своем опыте материнства и все социальные ограничения, все стереотипы, всю скуку и все разочарования, с которыми этот – казалось бы, естественный и радостный – опыт неразрывно связан. И был бы себе по этому роману прекрасный репортаж, если бы монологи, как и их авторы, не были придуманы, точнее, составленные из сотен женщин, что их встречаем ежедневно на прогулках с детьми и собственно в торговых центрах, этих театрах скуки и одиночества; а еще чаще – не встречаем, пока они соревнуются с теми же двумя демонами в чотирикутниках своих квартир.

 

Наталья Фєдорчук написала роман, настолько злободневный и «фактажний», что, кажется, вполне естественно чувствовать себя в компании польских авторов «нон-фікшну», который соберется на нынешнем МАЧ-и. Кое-кто из критиков, правда, именно эту черту ее романа считает главным недостатком: слишком конкретный, слишком публицистический, он проигрывает громким феминистическим романам о материнстве авторства Сильвии Хутник (кстати, участницы МАЧ-2016) и Юстины Барґельської, не добавляя к этому тренду литературы ничего нового. Что ж, может, и так.

 

 

Автор, которую мы оставили «на десерт» – Зоська Папужанка, – прогремела своим дебютным романом «Шопка» в 2012 году. Сразу – номинация на две важнейшие литературные премии, ливень положительных рецензий, шесть с половиной тысяч проданных экземпляров в течение первых четырех месяцев – словом, все, о чем может мечтать дебютант. Дело было не в том, о чем рассказывала автор (тема распада семей, главная в этом романе, уже несколько набила оскомину в современной польской литературе), речь шла о том, как она это сделала. На ее стиль – гибкий, динамичный, разговорный, остроумный – бесспорно, повлияла театрознавча образование и долгие часы, проведенные в театрах и с театрами.

 

В своем новейшем романе «Он» (2016) Папужанка намеренно избирает объектом повествования неинтересного героя в неинтересное время. Это серые польские 80-е, так называемая «черная дыра», когда целая страна занималась преимущественно имитацией жизнь; а герой – нескладный ученик городской школы, которому непрестанно течет из носа, и с которым никто не хочет водиться. Просвета нет: даже родная мать любит его как-то вопреки себе. Следовало бы уронить скупую слезу, если бы роман не был настолько (само)ироничным: он жестоко разбивает вдребезги малейшие зародыши соболезнования, а заодно – и ностальгии по детству во времена, когда «всем не хватало всего». Роман Папужанки – это тихий провинциальный пекельце польской школы, которым бродит саркастическая тень Ґомбровича.

 

Что же, нынешний польский сегмент МАЧ – это прежде всего проба реальностью. Никакой вибрации вымышленных миров, практически никакой поэзии – одна только неприкрытая правда факта, даже в художественной прозе. Но… какой человеческой она в основном оказывается, какой гораздо более человеческой, чем изысканные конструкции воображения.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика