Новостная лента

Далекие горизонты

22.03.2016

«О любовь, которая превратилась в голубую мечту», – эти строки из стихотворения «Cantos hondo» Богдана Бойчука могут быть эпиграфом к жизни и путешествий Софии Яблонской, в замужестве – Яблонской-Уден. Рожденная в Герману, что на Галичине, Яблонская, дочь священника, в двадцать лет отправляется в Париж осваивать технику документального кина, откуда совершает меньшие и большие походы. Среди них самый длинный – вокруг мира, и самую длительную – до Китая, где проживет, несмотря на критические отзывы о Китай в книжках «Из страны рыжую и опия» и «Далекие горизонты», пятнадцать лет.

 

 

Вволю наездившись, Яблонская, емансипантка и феминистка, выходит замуж, рожает и воспитывает трех мальчишек. Еще в «Дальних горизонтах», в разговоре с французским архитектором, который занимается реставрацией дворца императора Аннаму, путешественница выражает это свое намерение «семейного уюта». Несмотря на импульсивность, беспокойство, любознательность, носят ее по мирам, Яблонская имеет внятный план своей жизни: и путешествия, и семья – его части. «Вы же сами знаете, как я боялась спугнуть эту мою давнюю мечту. Как осторожно относилась к моих планов, даже еще тогда, как они уже осуществились», – сверяется она перед началом поездки. Какой-то момент кажется, что анонимный друг, с которым Яблонская ведет прощальный диалог, – она сама, ее alter ego.

 

 

Тысяча девятьсот семьдесят первого года Яблонская разбивается в автомобильной катастрофе – одиннадцать лет назад при подобных обстоятельствах погибает Альбер Камю. Француженка украинского происхождения, которая осуществила все свои смелые мечты, кроме одной – вернуться и жить в независимой, не истерзанной империями и соседями Украине, имеет немало общего с этим писателем и философом – от происхождения и взглядов. Происхождения? Где Галиция, а где Алжир! Ни путешествие на север Африки, ни жизни в Париже сами по себе не могут быть достаточными арґументами.

 

Бунт против общественных условностей, бегство в мир грез – Камю и Яблонскую объединяет образ мятежной человека. Они – брат и сестра по своим духовным происхождением. Оба – личности своего времени, выразители, как будет сказано впоследствии, «кризисного состояния духа, характерного для значительной части европейской интеллигенции после Первой мировой войны». В значительной степени это и леґітимне, и ошибочное утверждение, ибо чего-чего, а духа нет Яблонской, ни Камю не хватало. Бунт побуждает обоих к путешествиям: Камю – к путешествиям мышлением, Яблонскую – местностями. Они – люди свободы; это скорее всего, что можно сказать о них без риторического преувеличения. Это о них Сартрове «Человек обречен на свободу», с тем непременным «на свободу», иначе – человек просто обречена.

 

Странствия и невільництво образуют антагонистическую пару, между ними – образный, ментальный, психологический ров, к тому же, казалось бы, непреодолимый. В освобождении от пересудов, в сбрасывании оков привычек и узвичаєностей звенит ніцшеанський мотив – с разницей, что для Ницше – это рождение сверхчеловека, а для Яблонской – возможность в полной мере почувствовать себя человеком. Тогда как проект ницшеанскому сверхчеловека, потерпев фиаско, во многих десятилетиях домріюється-догорает в образах бэтмена-спайдермена-айронмена по киностудиях Голливуда, человек путешествующая Яблонской свободная от веса подобного доспеха – как вчера, так и сегодня:

 

Я думаю: «Как это не трудно, как легко бросить, уехать, забыть, как перепрыгнуть ров, – ров, который мне так долго казался недоступным. Этот ров – это граница между свободными путешественниками и невольниками в цепях пересудов, привычек и сантиментов, которые спутують им ноги, – хоть их руки тоже иногда простираются до свободы, просторов, – к миру. А между тем теперь мне кажется, что это так не трудно стать свободным человеком. Порвать все за собой, взять свободный разгон и – гоп! – перескочить!.. Тогда перед тобой со всех сторон розтягаються дороги: одна более широкая, привабніша за вторую, и все наперебой манят к себе. Тогда уже даже нет желания оглянуться вне себя. Как раз перепрыгнешь первый, найтрудніший ров – то потом даже реки выдаются рівчаками! Как только желание бегства возьмет верх над всеми чувствами – то это так нетрудно, так просто, что я сама себе улыбаюсь на мысль, что мое приключение другим кажется невероятной сказкой, а то и «нечистым делом»! Собственно, на злость тем людям, теперь мне их осуждение стал совсем равнодушен. Может, именно поэтому я чувствую себя впервые в жизни безмерно свободна. Теперь надежной осталось только двух судей: небо и я сама.

 

«Небо и я сама» – экзистенциальная ситуация Яблонской-подорожувальниці: «я сам» означает не только самость, но и одиночество – такое же незглибну, как небо. Прозрачное небо, которое в одном походе напоминает предыдущую: в Порт-Саиде «любимые воспоминания о Марокко», стальное небо, как над Ханоем, где голубизна – короткая полоска времени между дождливым сезоном «зимы» и растопленным солнцем «лета», синие дыры в разодранной плахте. Это – «синева неба», которым открывается второй том «Дальних горизонтов». «Голубые дилижансы» и «Легкосиня даль» – те самые две книжечки, что на них наткнулась Михайлина Коцюбинская тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Праге в кабинете Зины Геник-Березовской, о чем упоминает в «Кинзе воспоминаний». «…И уже маячат их романтические фигуры, как голубые дилижансы на дорогах моего безумного путешествия»; «Это тебе, мое синее, вечерний город из легенд Шехерезады»; «…Тихий вечер. Синий вечерний город. Азия». Это – Волновой, хотя могла бы быть Яблонская. Хоть у Яблонской так же – с поэтикой, и почти так же по тексту. Это – определенная эпоха, ее нерв, срез, на котором запекся, как кровь, сок поэзии. Ее улавливает миф про Фаэтона, он – ее реквием. Меркурий для Яблонской – замеркантильний. В «Дальних горизонтах» и других путников книжках Яблонская, когда ей приходится рассчитываться за искреннюю и бескорыстную гостеприимство, узнает смятение. Ей кажется, что на самом деле она не имеет чем віддячитися.

 

«Я зарницами разорвано небо знаю, / Прибое, течения, заката голубые, / Рассветы, возбужденные, словно голубиные стаи, И то, что может лишь примаритись тебе» – это Рэмбо. «…Между небом и морем, за ветром и навстречу ему, во пьяных волнах плывет одинокий, белый призрак… / Плывет он незаметно, тихо, робко, без следа. / В погоне за небесами, по податливых, золотых бликах солнца, если бы просто к нему. / Перед ним розстелюються все новые просторы, хоть чем он ближе, тем все дальше от берегов без краю…». А это уже Яблонская. Яблонская, которая цитирует. Это единственное место из всех ее путников книг, где она цитирует. Это место – на море, на корабле (пароходе). «Так в моем воображении выглядел корабль-мечта», – добавляет путешественница.

 

«А теперь не могу найти свою дорогу, / не могу вернуться к себе», – жалуется-констатирует лирический субъект в стихотворении Бойчука «Ветер с древних веков». Відруховість любых странствий содержит этот момент прибытия. Прибытия до пункта отправления – не до того, расположенного в географическом пространстве, а к тому, что его следует искать в координатах внутренних. Пусть там как, его все-таки стоит искать. Нередко надо объехать весь мир, чтобы прибыть. Без отправления нет прибытия. До ближайшего дорога порой невероятно длинная, бесконечная.

 

«Ветер с древних веков» – именно он напинає паруса корабля путешествий Софии Яблонской. Ветер тоски, о которой Яблонская не раз упоминает в своих книгах. Ветер самости, который подвергает испытанию ее «я». Ветер одиночества, о которой она вспоминает не меньшее количество раз. Тот самый ветер, который напинає паруса корабля Артюра Рембо. Те самые паруса. Того самого корабля. Тоска – алкоголь, опьяняет. У нее – собственные источники, как и все, все без исключения их имеет. Тоска по чем?

 

Только на корабле Яблонская чувствует себя в своей стихии путешественницы. Никакой другой транспорт – ни поезд, ни автомобиль, ни даже местные, «туземные», «экзотические» средства передвижения – не дают ей того ощущения, которое так окрыляет, заставляет цитировать поэзию, заставляет до собственного поэтического вещания, в конечном итоге – к признанию, к этому «Воображение романтической путешественницы, что поехала искать по миру когда-то еще в детстве потерянных мечтаний». Яблонской ведет тоска по источникам себя – по своим и человечества детством, с потерянным раем. Сила библейского мифа движет дочерью священника, жажда отыскать его – то место, тот топос, ту утопию. «Женщины, кружащиеся на близких приморских террасах, дитинні и огромные, прекрасные и черные в серо-зеленой тени, сокровища, возникшие на жирной земле рощ и відталих садов – молодые матери и взрослые сестры с глазами, в которых – дальние странствия, султанши и принцессы с тираничной походкой и одеждой, маленькие чужеземки и кроткие несчастные люди.» – это Рембо. Стихотворение «Детство» из цикла «Озарения». «Есть в лесу птица, его пение задерживает вас и заставляет краснеть. / Есть часы, который не здвонить. / Есть выбоина с гнездом для белых зверушек. Есть собор, который загорится, и озеро, которое поднимается». Это еще Рэмбо. «Есть свет, завіяне ветром. / Есть корчма среди поля, которую после полудня покидает пьяница. Есть виноградник, сожжен и черный, с дырами, полными пауков. / Есть покой, отбеленный молоком. / Сумасшедший умер. Есть остров південногоморя, / Где почитают бога солнца. Бьют в литавры. / Мужчины выводят боевой тан. / Женщины вигойдують бедрами среди лиан и огненных маков / Когда поет море. В наш утраченный рай», – это уже Тракль.

 

«…Я засыпаю сном ребенка, которому снится осуществления ее самых глубоких желаний», – Яблонская на Бали. «Когда в дверь тихо застукала служанка и принесла мне чаю и розовую нефтяную лампу, на комнату упало такое именно розовый свет, как в моей детской комнате, где я уже мечтала о пальмах…» – Яблонская на острове Роротонґа, «первые «миражи» Пацифике». Путешествие в детство – свое и человечества, обе – нерозокремні. Универсально-недостижимое и частно-личное, такое же недосягаемое, где пространство сливается со временем, как море, что его разоряет корабль, с горизонтом, где «древних» начинает означать то же, что и «дальних», где «длинный» – мерило, рожденное аллеей времени. Что дальше путешествует Яблонская, тем очевиднее ей мерещатся силуэты Карпат – ни в одной другой книге она, галичанка, не повторяет это слово так часто, как в этой.

 

София Яблонская, повесть-воспоминание «Мое детство в Украине»

 

Перед тем отелем над морским пляжем, где я проходжувалася под звездным небом, я со странным волнением увидела длинную аллею аравкарій, которые вновь разбудили во мне волшебный воспоминание моей Матери. Воспоминание с очень давних лет. Я снова видела ее, еще молодой, в белом платье, склонившуюся над ветвями аравкарій, которые она так нежно обмывала. Если бы она была здесь со мной – то и не узнала бы тех тридцатиметровых деревьев, неподобных до нашего нежного деревцятка.

Кто знает, то ли это не она, – или не те пальмы, которые были украшением наших окон, – не разбудили во мне скрытое желание увидеть воочию, действительно ли существуют страны, где они свободно и дико растут?

Сегодня я тоже безгранично благодарна ей за то, что она первая замаїла мое детское воображение экзотическими растениями и песнями о странствующих птиц. Если бы только эта глубокая и нежная благодарность могли хоть в части вознаградить ей тоску тех долгих лет расставания!

 

Яблонская – и чужестранка с «Детства» Рэмбо. И Рембо – чужак. И Тракль, чьей рукой тоска заполняет анкету-ходатайство о место волонтера на Борнео. И Ґоґен, в которого она вспыхивает яркими огнями красок. И герои Конрада, (с)влекомые «к непостижимой цели». Эта Fernweh, по какой – Heimweh, тоска по той другой, далекой, недосягаемой родиной, за домом человечества, его колыбелью – первейшим из первейших домом. «В моих путешествиях, из края в край, – признается Яблонская, – я нигде не встретила рая, которого надеялась». Его не встретил также Тони Ласт, беглец от цивилизации в романе «Пригоршня праха» Ивлина Во. Не встретил его и Клод Ваннек, хронист жизни и смерти Перкена, пути от пункта «эн» до пункта «эс» в «Королевской дороге» Мальро, где итоговый диалог словно выписанный для киносценария. «Перкен смотрел на этого странного свидетеля, как на существо из другого мира». «До сих пор еще ни Запад, ни Восток не научили меня пасивности, ни решительностью». (Яблонская).

 

«– Рай? – перебил меня капитан. – Он перестает существовать с минутой, когда в него входит хотя бы один человек, скажем: две, три… Разве что все остались бы маленькими детьми. Вы мне напомнили печальную приключение одного моего друга, что тоже, как вы, тосковал по земным раем» (Яблонская). Метафора, прочитанная буквально, и поэзия, воспринятая за действительность. Райские земли, «откуда Бог забыл выгнать человека». «Райские сны», но «правдивые видения». Новейшие Адам и Ева завершают модерна робинзонаду, которую основал Дефо, и несравненно более древнюю, на которой держится миф о нас самих.«Песни эти / возвышающимися по женской тоски / и расстилаются долинами / душ», – завершается «Cantos hondo» Бойчука.

 

Долгие годы он бережно складывал деньги и свозил на свой островок все необходимое на долгие годы, чтобы стать независимым от остального мира. Наконец он покинул мореходство и поселился сам на острове, чтобы пораньше приготовить все на приезд «королевы своей жизни». Там он построил волшебный домик в тени пальм, засадил несколько плантаций, большой огород и сад, даже вычистил часть леса на парк и луг, где поселил несколько домашних животных, которые привез сюда из Европы. Я сам видел это все викінчене и могу заверить вас, что это действительно был образец «земного рая»… Как все было готово, из Европы приехала его жена, увлеченная своим новым королевством. Надо вам отметить, что это не была обычная женщина, а одна из тех женщин, для которых стоит отдать свою жизнь. В конце концов, они оба – это была пара, которой сам воспоминание, еще сегодня придает мне отваги в жизни. Часто я повторяю себе, что в мире где-то, наверное, еще существуют другие подобные люди. На острове, кроме них, не было больше никого, потому что мой друг не хотел взять с собой ни одного человека, который мог бы стать причиной каких-либо непредвиденных забот. Он предпочел ограничить свою жизнь до мельчайших потребностей, чтобы тем самым уменьшить источник своих требований, желаний, забот. Они решили хватать друг другу. Он должен был работать на плантациях, – она – хоть до сих пор жила, как княжна, решила сама заняться домом и хозяйством.

– Уверяю вас, что я редко когда видел такую полную перемену в жизни двух людей. … После моих последних посещения в них я сам начал верить в то, что человек сам может устроить свой рай на земле. «Надо только сильно этого хотеть», – соображаю, повторяв мне мой друг. Видя такой пример, я сам стал уже думать о какой-нибудь островок, – хоть, как видите теперь, эта мысль перестала беспокоить меня.

– Жаль! Почему?..

– Потому что нигде человек не может быть безопасна, никуда не может убежать от терпения [страдания]… Мой друг и его жена покончили самоубийством.

– Самоубийством? – крикнула я, слишком удивленная таким неожиданным окончанием идиллии. – За что?..

– Никто этого не знает! … Письмо, которое мой друг оставил для меня, совсем поблід от дождя, который падал сквозь роздерту ветром крышу опустілого дома. «Самоубийство» было единственным словом, которое на письме осталось внятное! … Они, видимо, … заразились неизлечимой болезнью и скорее решили умереть, чем зогнити за жизнь!..

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика