Новостная лента

Давноминуле

17.09.2015

 

Игнаций Карпович. Сонька / Перевод Остапа Сливинского. К.: Кладовка, 2016. 176 с.

 

Бабушка, рассказывая о женщинах, которые во время войны имели эротически-романтические отношения с оккупантами, называла их немецкими овчарками. И ни одного имени, никаких официальных «колаборанток», только так – немецкая овчарка… А эту зовут Сонькой.

 

Короткий медленный (именно такое сочетание) роман Игнация Карповича «Сонька» (Sońka, 2014) рассказывает о один день, который провели вместе відьмачка Сонька с Подляшья и известный варшавский режиссер Игр, чье авто сломалось вблизи дома старой. В конце дня женщина умерла. Потому рассказала все, что имела сказать – и то благосклонному слушателю.

 

 

Есть известная французская пьеса, начало которой звучит так: «Действие происходит в Польше, то есть нигде». Оставим жестокий юмор про поляков на совести французов, но это «где-то, то есть нигде» относительно польского пограничья Карповича – на первый взгляд идеальное определение. Пойди туда, где никто еще не бывал, найди то, что никому не нужно… «Когда-то, давно-давно» – так начинается история Соньки, и так нам подсказывают очевидное, и то очевидно ироническое ее прочтения: как сказки.

 

«Давно-давно» – не такая указание на далекое прошлое. Откуда ей взяться? «Давно-давно» за Карповичем – пятьдесят лет назад. Это, скорее, ненавязчивый намек на грамматический прошедшее время. «А после этого “когда” и этого “давно”, после этих двух слов всегда оживал точно то самое время, когда Соня, еще очень молодая, нажилась и навідчувалася уже столько, что потом и не жила, и не чувствовала». Давно прошлое – не только глагольная форма (плюсквамперфект, то есть), которая ассоциируется прежде всего со сказкой, и которую активно в таком виде рефлексирует Карпович. Это еще и такой себе артефакт языка, когда самой формы времени уже вроде и нет, но едва заметны следы ее остались – своеобразная метафора памяти, расшифровку которого автор «Соньки» тоже направляет к сказке… Впрочем, я уже сказала о ироничность такого хода; и повторюсь: Карпович как сказочник – еще тот фокусник.

 

На границе между двумя мирами живет карга с псом и котом (эти двое – не только его родовое наследство, они являются настоящими ведьминскими фамільярами). Однажды перед ее домом останавливается блестящий мерседес с варшавским номерами – «как в сказке, когда царевич, гоцаючи на коне, узнает в крестьянской девушке свою невесту». Невесту еще надо уметь узнать, а пока царевичу Игорю выпадает встреча с охранником помежів’я. Сонькине жизнь и начиналось как жизнь сказочной царевны – мать умирает в родах, безутешный вдовец-отец, жестокие старшие братья и магические силы, потому что имела слышит все живое. Но Игорь встретится уже не с заколдованной барышней, а с ведьмой-проводницей, которая должна перевести его из мира живых к миру мертвых. Через соответствующие этапы ритуала: в дом пригласить, лицо умыть (хоть бы и умылся тот царевич собственной кровью, что хлынула вдруг из носа), накормить (стакан молока становится поводом для пиршества), спать положить (хотя бы и на пол, на пестрые дорожки) и наконец – беседу беседовать.

 

Границы здесь – вещь буквальная. Сонька живет на пограничье, ее речь – это говор-трясянка «по просту», она то ли полька, то ли белоруска, православная – что отличает ее от расстрелянных евреев из ее прошлого и правильной общины католиков, откуда прибыл Игорь. А село на Подляшье – далеко не идеалистическая картинка, а нечто приближенное к гротескных трэшей «Разрисованного птицу» Косинского, в правдивости которых сомнений не возникает. Итак, где границы – там и беззакония: и трансгрессия, и преступление – у Карповича есть все.

 

Сельская девушка, которую с детства насилует отец и избивают братья, неистово влюбляется в оккупанта-эсэсовца. Беременеет от него, и отдается следовательно за местного мужчину, который всегда ее любил. Когда родится ребенок, немец возвращается в села. Однажды Сонькина семья – братья, отец, сын, муж – останавливаются на немецком блокпосте. Отец ребенка пытается приласкать младенца, его жест расценивают как покушение на малого, и один из Сонькиних братьев его смертельно ранит. За то наказана вся семья: погибают все, кроме молодой женщины, которая становится инвалидом. Эсэсовец выжил, но она о том никогда не узнает и оплакуватиме его смерти вовек. По окончанию войны Сонька остается жить (что странно, ибо добропорядочные крестьяне такого поведения женщинами не прощали). «Здешние» насилуют ее в наказание, но продолжают обращаться к местной ведьмы помощь по. Так она и стареет-умирает в том забытом Богом селе среди тех людей, которые знают позорную историю Соньки Хромой.

 

 

Жестко реалистичный болезненный сюжет.

 

Почему же сказка? Кажется, это самый простой способ сделать чужие воспоминания своими: «В любом другом жанре жизнь – невыносима». Не правдоподобие, а нечто ей противоположное (ну, не ложь?). Такой себе прямой запрос к архетипам, которыми вымощена подсознание читателя – к естественной способности людей творить и воспроизводить мифы «блочным способом». Давноминуле в «Солнце» – не вспоминание, припоминание или воспоминание; это буквальная работа воображения, и не менее буквальная проекция. Обычно так выглядят воссозданные воспоминания не того, кто непосредственно пережил травму, а того, кто с этой травмой живет в дальнейшем – это постпам’ять следующей генерации. Страшные сказки нам рассказывает не Сонька, пусть не введет в искушение ее имя на обложке книги, а ее благодарный слушатель Игорь. Важна сейчас эта проекция: жертва и палач в диалектическом сочетании. Их легко представить одним лицом, когда рядом есть такое же очевидное: тот, кто слушает, и тот, кто исповедуется, – и сам человек.

 

И тут словно сказку удирається будто-драма. Рассказ Соньки перемежована драматургическими фрагментами. Вполне мотивировано: Игорь-Игнаций делает на материале Сониної исповеди громкую и неоднозначную спектакль, включены к роману фрагменты которой или подменяют соответствующие эпизоды Сонькиної биографии, или дублируют особенно важные ее эпизоды. Удвоения как такового, кстати, не происходит: выглядит в основном так, будто финальные сцены «вырезают» и переносят на начало события, разрушая саму возможность саспенса. История Соньки, впрочем, и не должно быть «интересной»/«увлекательным» – Карпович в этом силен и последователен.

 

Театральные фрагменты сделаны плохо, причем – прицельно и целесообразно плохо. Они буквально написаны другим автором (по сюжету), но как будто написаны не искусным автором «Соньки». Здесь оприявнюються досадные мелодраматические штампы, китч (который и сам автор вспомнит, он осознает этого), политическая и эмоциональная тенденциозность, всевозможные ангелы с металлическими крыльями, и мертвые, что по смерти смущенно улыбаются публике с авансцены, и уходят в глубину белого заднике под надривну мелодию свирели. Театральный хлам удобоваримого толка. Как то погребальний венок, который припас зайда-Игр для похорон Соньки. Огромное колесо, сплетенное из белого гусиного пера и перевязанное старой цветастым платьем, которая была на женщине во время убийства ее ребенка и любовника, и вышитые на нем слова «Я с тобой», что она их адресовала к нелюбимому законного мужа… Только мне почему-то кажется: весь этот предельный безвкусица и был замыслом Карповича.

 

Два фрагмента для сравнения. Речь идет о любовное признание Сониного мужа – Миши. В рассказе Сони она спрашивает Мишу, чего тот взял ее в жены, и не получает другого ответа, чем напряженные мышцы мужского тела рядом, потому что в тот момент оба знают: немец Йоахим вернулся. Дальше же будет невыносимо сльозливий монолог Миши, который придумал Игорь – с долгими объяснениями, что парень любил односельчанку с тех пор, как она утешила его после смерти матери, и когда она, чтобы избежать позора от рождения незаконнорожденного ребенка, указала на первого попавшегося в селе и выбрала его за мужа – то был миг абсолютного счастья. И что он не видит греха, а только ее любовь, которой станет и «на того фрица», и на него… Война и любовь – это территория, на которой каждый более-менее очевидных жест героя угрожает или банальностью, или пафосом накаливания. Игорь приводит фрагменты рецензий на его спектакль про Соньку – говорят зрители, неважная вышла. Не ошибаются.

 

План сделать из исповеди Соньки пьесу появляется у Игоря в момент, когда уже ясно: ее история – сплошной ужас и боль, и дальше хуже. И адекватно ее перевести на язык тому, кто такое не пережил, нет возможности. (Бегло и показательно: в основе этой книги – биография реальной женщины, но Карпович побоялся, как сам признает, встретиться с ней, и дописывал роман уже после смерти прототипа). Упоминании о предстоящей спектакль предшествует сильнейший момент романа. Йоахим рассказывает о Соньке массовое уничтожение евреев в Грудеку. Она немецкого не знает, поэтому переводит его поривний монолог так, как ей удобно. А именно: как обещание жениться после войны, познакомиться с родителями, родить пятерых детей – Вашил, Грикен, Ян, Фрош, Шісен и поехать семьей к морю – «море то на немецком Juden».

 

Элегантные оповідні игры Карповича – это некая самозащита рассказчика и вскользь подсказан читателю образ, в который тот может защитить себя. Вторая мировая в «Соньке» старается из всех (авторских и читательских) сил стать просто фрагментом истории, и перестать наконец формировать современную идентичность, пойти в подкорковые пласты архетипов. Это цинично, да, но речь идет о цинизме слушателя как единственную доступную дистанцию от чужой боли. «Слова словами, а мертвецы мертвецами» – такая программа, но не Сонькина, которой это высказывание вроде принадлежит, а наша с Игорем – перепетая им и перечитана нами. История Сониної любви, рассказанная ею и воссоздана Игорем – не повтор по сути, но она весит как такая, что предоставляется к повторяемости. Не повторенная – но повторяющаяся. Как сама история. Как сама любовь.

 

Да, «Сонька» – это история любви. Не сентиментальной любви и даже не любви-испытания, а любви как великого несчастья. Нам здесь дадут інтертекстуальну подсказку: Сонькиного фашиста зовут Йоахим Кастроп (как того шаленця-любовника из «Волшебной горы» Манна). А можно и еще проще. Знаете, с чем неграмотная сельская девушка сравнила ее идеальный союз с оккупантом? С двумя маланками на его униформе, полностью совпадают друг с другом по форме, образуя содержательную пару. SS… Такое вот наглядное различие между добродетелью и благодатью. После такого и «сказка», и «драма», и «повесть о войне» отправляются на жанровую периферию «Соньки». Война – это время любви, война – это то, за чем невыносимо скучает постаревшая одинокая ведьма, потому что «конец войны стал концом ее жизни»: любовь во время войны, а война и есть любовью.

 

Женщина не узнала (это уже потом Игорь исследовал), что ее любовник полечил свои раны, дожил спокойно до конца войны, эмигрировал, родил детей и умер благополучно. Для нее Йоахим должен был умереть, это была идеально симметричный ответ на акт ее жертвенной любви к врагу. Небесный брак: она не достойна его любви – он не имеет способа признаться в своей любви. Он это делает, кстати, но без слов: а это дает слишком много пространства для трактовки. Вот его смерть будет воспринята однозначно: это жертва ради их любви. Жертва, равная гибели Сонькиної ребенка. Наказана посполитыми «немецкая овчарка» с дурной славой до смерти и по смерти живет памятью о человеке, который любил ее настолько, чтобы погибнуть ради нее… Так же и есть по правде. Только речь идет не о Йоахима, а о Мише. Но его смерть как высшую жертву Сонька принять не могу. Она просто человек, в конце концов. И как ее внимательный слушатель, тоже любым способом уберегает себя от шока: невыносимо быть свидетелем того, осуществление чего ты так долго ждала.

 

Почему такая история должна быть розказаною? Именно розказаною – сначала Сонькой, потом Игорем, потом Карповичем, который за ними обоими едва успевает записывать? Это говорение – разрушение, сопротивление в своей основе. Рассказ Соньки обходит и игнорирует, устойчивую триаду «наказание–прощение–забвение», которую мы вспоминаем, рассуждая о военных преступлениях против человечества. Роман Карповича – очевидный ресентимент: история про то, что не забыть, не простить, не наказать адекватно. Такой же явный, как вся эта «Сонька»: порвана на сказку, драму и военную повесть, сшитая из тех лоскутов в нечто новое – в историю не-жертвенной любви, положенной на мотив «винагородженої добродетели».

 

Безжалостная книга. Слепок реальности, в котором живут потомки «травмированных» – хоть не самый вероятный, но вполне возможный. Только такими и могут быть, кажется, последствия длительно открытых ран. По сравнению с «давно прошедшим» Сони наше с Игорем «настоящее» может быть разве что пошлой театральной постановкой «по мотивам». И никакой альтернативы пока.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика