Новостная лента

«De Imitatione Christi» в Украине времен барокко и романтизма

22.04.2016

 

Семинар литературоведа и писателя, доктора филологических наук, профессора Леонида Ушкалова состоялся в Украинском Католическом Университете (Программа культурологии УКУ и филологии Программа УКУ) 16 марта 2017 года при содействии Издательства Старого Льва. Текст выступления профессора Ушкалова любезно предоставленный редакции организаторами события.

 

 

В 1427 году августинець-каноник Тома Кемпійський (Томас Гемеркен; 1379/80–1471) завершил работу над своим знаменитым набожным трактат под названием «De imitatione Christi» («О подражании Христу»). А в 1473 году, вскоре по смерти автора, трактат Кемпійця впервые увидел свет в свет. И с того времени этот небольшой по объему произведение стало настоящим мегабестселером, наиболее тиражируемой набожной книгой после Библии. Он существует как бы вне времени и пространства. Говорят, что «Imitatio» выдержало не одну тысячу изданий и переведенное почти сотней языков.

 

Это произведение имеет какую-то необычайную притягательную силу.

А в чем она заключается? Ответить на это вопрос довольно сложно. Йохан Хейзинга в книге «Осень средневековья» (1919) писал об этом так: Кемпієць «не был ни богословом, ни гуманистом, ни философом, ни поэтом; собственно говоря, он даже не был мистиком; и он написал книгу, которой суждено стать духовным утешением на целые века». Действительно, Кемпієць не имел ни пламенного гражданского темперамента, ни домежно раскованной фантазии, он не знал неудержимого порыва в метафизические глубины…«, – говорит Хейзинга, – везде искал одного лишь покоя и нашел его in angello cum libello [наедине с книгой]». Через несколько веков после Кемпійця мой любимый мыслитель Сковорода, пытаясь очертить глубочайшую суть философии, напишет в одном из писем: философия – это не что иное, как умение «находиться наедине с собой… с собой уметь вести разговор» («secum ipso morari… secum loqui posse»).

 

Нечто подобное можно сказать и о «Imitatio»: это искренняя неторопливая разговор с самим собой о смысле всего, что творится у тебя на душе. И этот разговор рано или поздно становится разговором с Богом, золотистой ліствицею Иакова на темном фоне жизни, словом, она становится твоим утешением. Видимо, как раз поэтому, – продолжал Хейзинга, – книга Кемпійця, «полна нехитрых размышлений о жизни и смерти и предназначена для скованного безнадежностью сердца, стала книгой поистине для всех времен». Сам ее ритм способен оказывать на тебя невигладне впечатление: «Монотонное звучание фраз, спокойно текут одна за другой, и сдержанные асонанси делали бы «Imitatio» двойной прозой, если бы не тот равномерный ритм, что вызывает в воображении шум моря в тихий дождливый вечер или уже дыхание осеннего ветра… Здесь только мир, покой, тихая, смиренная надежда и утешение. «Taedet me vitae temporalis». «Земная жизнь мне мульке», – говорит Тома. Но обращенные к нам слова этой далекой от мира человека поддерживают нас в жизни так, как не способны поддержать никакие другие».

 

А какое место занимает трактат Кемпійця в духовном мире русского человека, а в первую очередь – Тараса Шевченко? Поговорим об этом хотя бы вкратце.

 

Начну с того, что трактат Фомы Кемпийского очень хорошо знали в старой Украине. Собственно говоря, это произведение было обычной лектурой для каждого, кто постигал науки в тогдашних высоких школах – уже православных, католических, протестантских. Взять для примера протестантского богослова первой половины XVII века Евстафия Гизеля. Он был одним из лидеров социнианского движения в Украине, ректором Киселинской школы. Гизель не только прекрасно знал книгу Кемпійця в латинском оригинале, но и перевел ее на греческий язык. Этот перевод был напечатан во Франкфурте-на-Одере 1626 года. Христофор Занд (1644-1680) в своей известной «Библиотеке антитринітаріїв» («Bibliotheca anti-trinitariorum… Christophori Chr. Sandii» – Freistadii, 1684) подал об Евстафия Гизеля вот такую справку: «EUSTACHIUS GISELIUS, Roxolanus, Scholae Kisselinensis Rector. Liber Томае à Kempis de imitatione Christi, in Graecum idioma translatus. Francofurti ad Viadrum a. 1626» («ЕВСТАФИЙ ГИЗЕЛЬ, украинец, ректор Киселинской школы. Перевел по-гречески книгу Фомы Кемпийского о подражании Христу. Франкфурт-на-Одере, года Божьего 1626-го»). Латинский текст «Imitatio» охотно использовали в ходе обучения и профессора Киево-Могилянской академии, так же, как и тех учебных заведений, что их можно считать филиалами Могилянки. В частности, ученики высшего грамматического класса (suprema classis) Московской славяно-греко-латинской академии, которая принимала из Киева не только своих профессоров, но и студентов, еженедельно во вторник и в четверг занимались переводами с латинского языка произведений Цицерона, Эразма Роттердамского и «De imitatione Christi» Фомы Кемпийского.

 

 

Трактат Кемпійця был и в личных библиотеках наших писателей. Не говорю здесь о гигантской – не только на те времена! – библиотеку Феофана Прокоповича (1681-1736), которая насчитывала около 30000 книг. Даже куда более скромная библиотека Стефана Яворского (1658-1722), где было чуть больше 600 книг, имела «Imitatio» Кемпійця. В каталоге этой библиотеки, заключенном самим Яворским в августе 1721 года, среди книг из нравственного богословия под номером 209 подана и такая: «D. Augustini Meditationis, simul et Thomas a Kempis» («Размышления св. Августина вместе с Томой Кемпійським»).

 

И, понятное дело, даже если в личной библиотеке какого-нибудь нашего писателя и не было книги Кемпійця, то это еще отнюдь не означало, что он ее не читал. Скажем, в личной библиотеке Димитрия Туптало (1651-1709), как свидетельствует составленный сразу же после смерти святителя список его келійних книг, «Іmitatio» не было. Но он его прекрасно знал. Об этом свидетельствуют хотя бы слова из «Поучение на память Варлаама и Йоасафа», произнесенного 19 ноября 1705 года в Измайлово. В нем Тома Кемпійський как автор «Imitatio» предстает в образе купца, который прибыл из далеких краев, чтобы продать добрым людям чрезвычайно драгоценную жемчужину: «Гость из западных краев, чужой человек, но с добрым товаром, на имя Тома, открывает свою ячейку, свою, говорю, книжечку о подражании Христу, открывает перед нашими глазами и показывает жемчужину, что ее называют смирением, чьей цены гордые дети Адама не ведают, и даже смысла ее понимать не хотят и о ней не заботятся. Но и жемчужина такая дорогая, что и Самому Богу люба. Радостно смотрит на нее Царь небесный, Тот, Кто в вышних живый и смиренных благороден. «И при том смотрю Я, – говорит, – на смиренного и сокрушенного духом» (Ис. 66: 2). И имеет и жемчужина силу преподносить нищего от гноища и сажать его с князьями».

 

Кроме латинского оригинала, люди старой Украины могли читать трактат Фомы Кемпийского и в многочисленных польских переводах, ведь польский язык знал тогда каждый образованный украинец. А первый польский перевод «Іmitatio» – «O naśladowaniu Chrystusa Pana ksąg czworo» – появился в Кракове еще 1545 года. Потом книжку Кемпійця выдавали по-польски много раз. Скажем, только в том же Кракове на протяжении XVI века она выходила еще три раза. В XVII веке польские переводы Кемпійця печатали в Кракове, Вильно, Познани, Калише, а в XVIII – в Варшаве, Вильне, Калише, Сандомирі, Познани и Полоцке. Понятное дело, украинцы прекрасно их знали.

 

Тем временем на старославянском языке, сакральным языком православной церкви, «Іmitatio» впервые перевел Удріште (Орест) Настурел (Udrişte Nǎsturel; бл. 1596-1658) – известный грецкий ученый и богослов, который отстаивал принципы православия в полемике с католиками и протестантами, шурин и советник господаря Валахии, или, как звучал его официальный титул, «хозяина и воеводы земли Угровлахійської и всего Подунавья», Матея Басараба (Matei Basarab; 1588-1654).

 

Удріште Настурел имел хорошее образование, которое получил в Киеве и Остроге. Он блестяще знал старославянский, греческий, латинский языки. Итак, по просьбе и за средства своей сестры Елены (Elena Nǎsturel; 1598-1653), жены Матея Басараба, он и сделал перевод трактата Фомы Кемпійця. Этот перевод увидел свет 15 апреля 1647 года в типографии монастыря Дялу (Dealu), расположенном неподалеку от столицы Валахии Тырговиште. Типография принадлежала тому же Матею Басарабу и была основана благодаря поддержке киевского митрополита Петра Могилы (1597-1647). Полное название дяльського издание «Imitatio» звучит так: «Книга о подражаніи Христу Божією помощію, повелінієм же и всіцім иждивенієм пресвітлыя а благочестивыя княгини гаспажды Єлены, началницы Угровлахіи Запланенскоя, супружницы пресвітлаго хозяина и воеводы Маттеа Басарабы, трудолюбієм своей ея истаго сородника Ореста Настурела, втораго логофета, вот латинскаго на славенскій язык ныні преведенная. Из господарскоя ых тіпографіи, яже в Ділском монастири, мере издася. В лето бытія мера 7155, спасенія же мера 1647 года, месяца априлія, дня 15 совершися».

 

Перевод Настурела был хорошо известен в старой Украине и распространялся даже в рукописях. Так, в описанной профессором Киевской духовной академии Николаем Петровым сборнике конца XVII века, которая принадлежала библиотеке Межигорского монастыря, есть текст «О подражаніи Христу и о всех мера суєтствіях». Правда, Петров говорит, что ему трудно судить, зависит ли эта рукопись (а если зависит, то как именно) от перевода Удріште Настурела, или нет. В конце концов, о распространенности перевода Настурела в старой Украине, пожалуй, лучше всего свидетельствует то обстоятельство, что в 1764 году он был заново переработан и издан в типографии Почаевской лавры. Это издание было осуществлено по инициативе протоархимандрита Василианского Чина Ипатия Белинского (Jerzy Hipacy Biliński; 1704-1771), который в то время был игуменом Почаевского монастыря, и с благословения епископа Луцкого и Острожского украинской униатской церкви Сильвестра Рудницкого-Любенецького (Sylwester Rudnicki-Lubieniecki; 1717/18–1777).

 

В начале этой книги приводится несколько советов относительно того, как ее следует читать. Советы такие: «1. Читай каждый день если и не целый раздел, то по крайней мере один параграф… 2. Прежде чем начать читать, собери рассеянные мысли, освобождая ум от внешних забот и направляя его вверх к Богу; позови на помощь Святого Духа, сказав молитву «Царю небесный». 3. Внимательно читая, вдумуйся в слова, не пытайся прочитать много, лучше мало, но с пользой. 4. Когда, читая подряд, найдешь что-то такое, что тебя обличает и сильнее побуждает к добродетели, обозначь это и читай чаще ради духовного успеха». А завершать чтение следует подобающей молитвой.

 

После этих советов почаевские издатели подали небольшое предисловие к читателю: «К благоговейном читателю». Не имеем ни малейшего сомнения в том, – сказано здесь, – что ты, читатель, прочитав хотя бы несколько строк этой книги, не только будешь ее хвалить, но и так ее полюбишь, что «не хочешь без нее ни сидеть, ни спать. Потому что есть в этой книге какая-то словесная манна, что безмерно превосходит своей силой ветхозаветную манну». Недаром эту книжку почитают и католики, и лютеране, и кальвинисты, и даже мусульмане. Недаром она переведена на разные языки. Именно поэтому и мы «попробовали обновить эту книжку, переведенную по-славянски сто семьдесят лет назад трудолюбивым Орестом Настурелом, вторым логофетом угровлахійської земли». В конце идет призыв к читателю: «Прими с радостью этот небольшое произведение, годный спасти твою душу. И когда ты захочешь быть таким, как автор этого произведения, поистине будешь счастлив во всех своих делах».

 

Должен сказать, что перевод Настурела был далеко не единственным переводом «Imitatio» на старославянском (или книжным украинским) языком. Например, в 1726 году еще один такой перевод Фомы Кемпийского сделал святитель Антоний Стаховский (1671/72–1740). Воспитанник Киево-Могилянской академии, впоследствии архиепископ Черниговский, Стаховский был на ту пору митрополитом Тобольским и всей Сибири. Его перевод так и остался в рукописи.

 

Словом, в Украине времен барокко трактат Кемпійця хорошо знали и в латинском оригинале, и в польских, старославянских, греческих и других переводах. Он был созвучен той эпохе, потому что тогдашние люди, так же, как и Кемпієць, искали смысл и оправдание человеческой жизни в сориентированной на Христе праведности. Недаром же пафос «подражание Христу» пронизывает всю литературу украинского барокко: от «Зерцала богословії» Кирилла Ставровецкого, выданного в Почаеве в 1618 году, до «Змеиного потопа» Сковороды, написанного в конце XVIII века.

 

А еще им была близка, так сказать, «кордоцентричність» Кемпійця, ведь он трактовал «сердце» как основу человеческой жизни. Он говорил о «желании сердца», «безумие сердца», «врата сердца», «глубину сердца», «мрак сердца», «стеснение сердца», «приют сердца», «покой сердца», «храм сердца», о «сердечное прозрение», «сердечная боль», «душевную глухоту», «сердечное покаяние», «душевную скорбь», о «голое сердце», «злое сердце», «мирное сердце», «холодное сердце», «чистое сердце»… В этом смысле Кемпієць больше всего напоминает мне Сковороду, в чьих произведениях слово «сердце» (если я не ошибся в подсчетах) выныривает 1146 раз. Он употреблял это слово куда чаще, чем имя Христа, трактуя его и как неделимое средоточие души, и как мистическую ветвь Божьей благодати, и как мнение, и как бездонную душевную глубину, и как арену вечной борьбы добра и зла. «Сердце» в понимании Сковороды – это естество человека: недаром, перекладывая трактат Цицерона «De senectute» («О старости»), он передает цицеронівське «tu bononiae» («ты сам») словом «сердце».

 

 

В конце концов, тогдашней украинской человеку не могла не импонировать и основная мысль трактата Кемпійця: тщетность земной жизни и ее благ. Взять для примера хотя бы казацкое презрение к богатству. Видимо, само по себе казацкое жизнь – переменное, странствующее, полна всевозможных приключений – формировало чувство ничтожности земных благ. И главное, как мне кажется, другое: казаки – люди рыцарского этоса, для которого богатство – ничто, а свобода – все. А еще не стоит забывать того обстоятельства, на котором отмечал в свое время Николай Костомаров (1817-1885): потребность защищать собственную веру порождала у казаков «религиозную настоєність духа, внутреннее благочестие, подчиненность жизнь набожному мировоззрения».

 

Казаки были защитниками веры, воинами Христа, похожими на мальтийских кавалеров. Вряд ли ошибусь, когда скажу, что Запорожская Сечь – это своего рода «православный Афон». Недаром Дмитрий Чижевский как-то заметил, что казаки – герои романа Кулиша «Черная рада», в котором отображены события нашей истории времен Руины, – высказывают свои мнения чуть ли не цитатами из трактата Кемпійця, в самом начале которого всплывает максима: «Суета – искать зникоме богатство и возлагать на него надежды».

 

И несмотря на то, что во второй половине XVIII века старая казацкая Украина медленно уходит в небытие, трактат Кемпійця не теряет своей популярности. Теперь он приобретает все большее и большее распространение среди светской публики, прежде всего из высших кругов. Это было связано с «пієтистськими» настроениями эпохи, в частности с масонским движением, ведь в кругу масонов «Imitatio» принадлежало настольных книг. Достаточно вспомнить хотя бы жизнь и творчество одного из самых известных украинских масонов, воспитанника Киево-Могилянской академии, поэта и переводчика, основателя ложи «Девкалион» Семена Гамалеи (1743-1822).

 

Вот я беру в руки три книги его писем («Письма С. Ы. Г.»), изданные в типографии Московского университета в 1832-1839 годах, и сразу же наталкиваюсь на эпиграф: «Читай такие книги, которые вызывают не столько интерес, как сердечную скруху. Кто хочет достичь внутреннего и духовной жизни, тот должен избегать толпы на манер Иисуса Христа». Что это? Слова Кемпійця с ХХ раздела первой книги «Іmitatio».

 

А в самих письмах Гамалия неумолчно цитирует Священное Писание и небольшой круг своих любимых авторов: Августин, Иоганн Арндт, Джон Мэйсон и, конечно же, Тома Кемпієць. Например, в первой книге он пишет: «Кажется, мы когда-то говорили о том, как полезно при всех обстоятельствах раскрывать книгу Фомы Кемпийского и читать то, что раскрылось, но всегда с молитвой». А вот мнение из письма, представленного во второй книге: «Не может быть, чтобы человек не имел в этом мире ни хлопот или страдания, особенно та, которая удостоилась чести идти по пути возрождения и познать, что значит нести за Христом свой крест, то есть подражать ему, – об этом свидетельствуют как слова Священного Писания, так и мнения тех, кто ходил тем путем, – как можно ясно видеть в тридцатом разделе третьей книги Фомы Кемпийского».

 

В одном из писем Гамалия рассказывает о том, как умирал у него на глазах Николай Новиков, человек, которого он очень любил. Новиков, пишет Гамалия, долго страдал от недуга. И вот, 31 июля 1818 года, в половине пятого утра, он отошел в вечность. «После этого, – продолжает Гамалия, – я читал сорок второй раздел третьей книги Фомы Кемпийского, который и вам советую прочитать, чтобы жить в страхе Божьем и в любви друг к другу». И о чем же сказано в том разделе? О том, что не следует усматривать свое счастье в другой – пусть даже самому дорогому тебе человеку, о том, что, когда ты поймешь счастье как жизнь в «вечно живой истине, тебя не будет печалити ни смерть, ни разлука с другом». Вот так в самые трагические мгновения своей жизни Гамалия пробовал искать утешения в трактате Кемпійця. Но Гамалия обращался к «Imitatio» не лишь в такие мгновения – он обращался к нему постоянно. Трактат Кемпійця был для него своего рода зеркалом, необходимым «для наблюдения за мыслями и фантазией», как писал он в одном из писем.

 

В конце концов, другой великий украинец Николай Гоголь (1809-1852) – так и называл «De imitatione Christi»: «духовное зеркало». Гоголь читал это произведение во французском переводе. Например, в декабре 1844 года он пишет к своему искреннего приятеля Петра Плетнева: «Смотри, как хорошо сказано в «L’imitation de Jésus-Christ». А далее цитирует заключительную фразу восьмого раздела первой книги: «Мы хотим иногда угодить другим, знакомясь с ними; и, наоборот, как раз тогда и становимся им нелюбимые, когда они все больше и больше видят наш моральный беспорядок». Как по мне, роль трактата Кемпійця в жизни Гоголя нельзя лучше показывает один немного странный сюжет, подробно пересказанный Сергеем Аксаковим в «Истории моего знакомства с Гоголем».

 

 

Сюжет такой. В начале 1844 года Гоголь писал Аксакову из Ниццы в ответ на его письмо: «Одно только мне грустно было читать, а собственно то, что на душе у вас беспокойство и тревога. Я перебрал все средства, которые только могли мне предоставить мои не слишком обширные знания, а также некоторый внутренний, душевный опыт. И, благословившись, решился послать вам одно средство против душевных тревог, которое мне очень помогает. Шевырев вручит вам его как подарок на новый год. Хоть он уже давно наступил, но я хотел бы, чтобы для всех друзей моих наступил новый год душевный…».

 

Аксаков страшно обрадовался. Он почему-то подумал, что Гоголь хочет прислать ему второй том «Мертвых душ». Но нет. Гоголь имел на уме совсем другое. Упомянутом в письме Степану Шевирьову он написал вот что: «Мне кажется, судя по письмам и твоих, и других, что все вы, то есть и ты, и Погодин, и Аксаков, часто страдаете от душевного беспокойства и тревоги. Они имеют разные причины, но их можно свести к одному общему знаменателю. Я посылаю вам одно средство, мною уже опробован, который, вероятно, поможет вам чаще входить в себя, а вместе с тем сопротивляться всякому душевному беспокойству. К этому письму я прилагаю письмо до вас всех. Ты прочитай его сразу (сначала сам) и купи немедленно во французской лавке четыре миниатюрные примірнички «Подражание Христу» – для себя, Погодина, С. Т. Аксакова и Языкова. Ни книжек не отдавай без письма, ни письма без книжек, ибо в письме есть рецепт употребления самого средства, к тому же я хочу, чтобы это был якобы подарок на новый год, данный из моих собственных рук».

 

И что же написал Гоголь в том якобы новогоднем письме-«рецепте» до всех четырех? Что означал для него трактат Кемпійця? «Поздравляю вас с новым годом, друзья мои, и от всего сердца желаю вам душевного покоя, то есть того лучшего, что мы должны желать друг другу. Я чувствую, что вы часто бываете неспокойны духом. Есть какая-то повсеместная нервно-душевная скука: она должна быть еще сильнее. В таком случае нужна братская взаимная помощь. Я присылаю вам совет – не легковажте ней. Она идет прямо из душевного опыта, испытан и соединенная с моей привязанностью к вам. Посвятите один час вашего дня на заботу о себе, проживите этот час внутреннею, сосредоточенным в себе жизнью. Такое состояние может навеять вам душевная книжка. Я посылаю вам «Подражание Христу» не потому, что нет ничего высшего и лучшего за нее, а потому, что на то употребление, на которое я вам назначу ее, не знаю другой книги, которая была бы лучше этой. Читайте каждый день по одной главе, не больше, если раздел большой – разделите его пополам. А после чтения подумайте над тем, что прочитали. Взгляните на прочитанное со всех сторон, чтобы, наконец, понять и увидеть, как именно оно может касаться вас, в том кругу, в котором вы обертаєтесь, в тех условиях, в которых вы находитесь. Гоните от себя мысль, вроде бы много чего, поданного в ней, касается монашеского или какого-то другого жизни. Если вам так кажется, значит, вы еще далеки от настоящего смысла и видите только буквы. Попробуйте понять, как можно все это воплотить в жизни, среди светского шума и всех тревог. Изберите для этого душевного занятия час свободный и необремененную, ту, что была бы началом вашего дня. Лучше всего сразу же после чая или кофе, чтобы и сам аппетит не отвлекал вас. Не изменяйте этого часа и не используйте ее для чего-то другого. Даже если вы и не увидите уже скоро пользы от этого, даже если за это остальное вашего дня и не станет спокойнее и лучше, не останавливайтесь и идите. Всего можно добиться и достигнуть, если мы неумолчно и все с большей силою будем посылать из груди наших всегдашнее к тому стремления. Бог вам в помощь. Прощайте».

 

Трудно сказать, как восприняли этот «новогодний» подарок Гоголя Погодин, Шевырев и Языков, а вот Сергей Аксаков был не только смущен, но и разгневанный. Эти чувства легко увидеть даже в письме Аксакова к Гоголю, написанном за несколько месяцев. «Мне пятьдесят три года, – говорит Аксаков. – Я читал Поэтому Кемпийского еще тогда, как вы и не родились». И вот ни с того ни с сего «вы сажаете меня, словно мальчишку, за чтение Фомы Кемпийского, нисколько не зная моих убеждений, да еще как? В определенное время, после кофе, разделяя чтение главы, как на уроки… И смешно, и обидно… И в прежних ваших письмах некоторые слова наводили на меня сомнения. Я боюсь, как огня, мистицизма; а мне кажется, он у вас таки сквозит… Терпеть не могу нравственных рецептов, чего-то похожего на веру в талисманы… Вы ходите по лезвию ножа!».

 

И главное заключается не в том, ходил или не ходил Гоголь по лезвию ножа, медитируя над трактатом Кемпійця. Главное заключается в том, что он это делал. И можно с уверенностью сказать, что во времена романтизма так делал не один только Гоголь. Кажется, «Imitatio» вполне отвечало самому духу эпохи романтизма с ее стремительным порывом ins Blau.

 

Взять хотя бы членов Кирилло-Мефодиевского братства. Среди книг, оставленных Николаем Гулаком (1821-1899) Николаю Костомарову, значится и издание: «Thomas a Kempis. Die Nachahmung unsers Herrn Jezu Christi». Очевидно, этот запись от конца февраля 1848 года Гулак делал по памяти, потому что он довольно странный по крайней мере за грамматикой. Речь идет, разумеется, о какой-то немецкий перевод трактата Кемпійця, о каком-то издания вроде ауґсбурзької книги 1842 года «Thomas von Kempis vier Bücher von der Nachahmung Jesu Christi». Тем временем сам Костомаров предпочитал французскому переводу Кемпійця. Не сомневаюсь, что он читал Кемпійця не раз и очень-очень внимательно. По крайней мере эта книга произвела на него огромное влияние. Разве же нет, когда на помолвке он дарит своей невесте Алине Крагельській не что иное, как «Іmitatio» во французском переводе! И в посвящении Костомаров пишет следующее: «От Бога предназначена подруга жизни Алина! Принося вам в подарок эту книгу, я прошу вас более всего, чего мог бы просить жених у своей невесты, с глубоким вниманием прочитать все, что написал здесь великий автор, усвоить дух этого произведения, особенно же сохранить в своей памяти и в своем сердце написано на странице 178 и далее, и вообще, так воспринять «L’imitation de Jésus-Christ», чтобы с помощью всевластной благодати вам стала ясна, как день, и большая спасительная мысль, что настоящие христиане в брачном союзе соединяются не только телом, но и духом, не для плотских утех, не для карьеры, не с суеты, не с того полового стремления, которое в мире ложно профанируется любовью и которое есть не что иное, как похоть сердца и глаз, не для всевозможных земных наслаждений, а для того, чтобы при взаимной помощи пройти дружно и крепко все соблазны в царство вечной любви. Соединяясь с вами в браке, я не прошу вас любить меня, а прошу любить Христа, и научит вас, как любить и меня, и все вокруг. Умоляю вас не ранее идти до брачного венца, как тогда, когда, не вводя в заблуждение себя, почувствуете, что вы приготовлены неуклонно идти путем, обозначенным для нас на земле, в духе любви Христовой». Что это, как не чуть неуклюже высказанная и экзальтированно-романтический образ не только брака, но и жизни вообще, мечта, навеянная трактатом Кемпійця! Любимой Костомарова было тогда всего шестнадцать. Трудно сказать, что она думала, читая и это посвящение, и саму книжку, и вряд ли этой юной леди могло даже присниться, какие тяжкие испытания выпадут на ее долю уже вскоре.

 

 

Не меньше весил трактат Кемпійця и для нашего великого поэта Тараса Шевченко (1814-1861). Он читал его в русском переводе Михаила Сперанского. Первое издание этого перевода, сделанного с антверпенской полного сборника произведений Кемпійця 1607 года, появилось в Санкт-Петербурге в 1819 году. Оно имело название «О подражании Христу, четыре книги Фомы Кемпийского. С присовокуплением избранных мест из других его творений. Перевод с латинского» (XVI, 556 c.). Второе издание этой книги вышло в 1821 году, третье – в 1835-ом. А уже после смерти Сперанского его перевод издавался еще восемь раз: в 1845, 1848, 1854 годах и позже.

 

Не знаю, когда именно Шевченко прочитал «Imitatio» впервые. Возможно, это произошло в 1843 году, когда он познакомился с княжной Варварой Репниной (1808-1891). Княжна была очень набожная, экзальтированная и, я бы сказал, невідцьогосвітня женщина. Достаточно взглянуть на то, как она описывает сама себя в повести «Девочка»: «Она имеет огненные чувства, ее глаза зблискують умом, и в основном выражают глубокую печаль и, словно две ясные звезды на облачном небосклоне, освещают бледное изможденное лицо, привлекательное для тех, кто не боится осенней метели, кладбищ и островов». Так или иначе, любовь княжны к поэту имела отчетливое религиозное підложжя.

 

Возможно, именно Репнина и посоветовала Шевченко читать «Imitatio» Кемпійця. «…Я хотела, чтобы он был непременно святой и лучезарный, – писала княжна о своих чувствах к поэту Шарлю Эйнару 27 января 1844 года, – чтобы он распространял истину силой своего несравненного таланта, и я хотела, чтобы все это происходило через меня. О, хитрость и коварство «я», этого ненасытного «я», которое не хочет умирать и которое я не в силах смело убить!» Здесь все суголосне Кемпійцеві, а особенно мысль о смерти своего «я», то есть о своей «смерти для мира».

 

И особенно ярко религиозный пафос княжны проступает в записке, переданной Шевченко 9 ноября 1843 года (перед тем поэт изрядно напился на какой-то вечеринке). Аллегории здесь такие прозрачные, что их не стоит даже комментировать: ангел – Репнина, поэт – Шевченко. «Ангел-хранитель поэта грустно летает над его головой, отягощенной грешным сном. Он останавливает свой полет, его глаза полны болезненной любви. Он раскрывает его крыльями – и молитва, которую только могут составить небожители, слетает с его губ за доверенное ему чашу, в которую Создатель налил так много прекрасного! Грех и соблазн пробуют пошатнуть чашу и чистый, золотой струя на самом краю вот-вот выльется из нее в грязь порока… Горячая слеза падает с глаз ангела на сердце поэта – она его пропекла и обновила: он не погибнет! И раскаяние одевается в белые одежды, словно невинность». Или же странность, что мистическая поэма «Тризна» – произведение, который, как говорил Альфред Енсен, является «ключом к внутренней жизни Шевченко», имеет посвящение: «На память 9 ноября 1843 года, княжне Варваре Николаевне Репниной»! Эта поэма – не что иное, как отголосок только что цитированной записки Репниной.

 

А вот заключительные строки повести «Девочка», чьим первым читателем был Шевченко. Княжна изображает себя в образе лиры, все струны которой порваны. Все, кроме одной. Это струна «христианской любви, что служит ей как бы перекинутым через бездну мостику, по которому она ходит к людям, а люди к ней. В этой бездне сердца теплится истинная вера, и все порванные струны от дуновения благодати несутся к небу, и та, которая выстрадала здесь свое сердце, ждет там в сто раз больше славы, радости, любви, чем могла бы их иметь в этой мишурной долине, если бы все струны ее души остались целыми!» И наконец, финальный аккорд: «Прошли годы, и вот одинокая могила, на каменном надгробии которой высечены слова: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»». «Суета сует» в стиле Кемпійця.

 

А всего через несколько лет Шевченко оказывается в ссылке, «в степи бескрайней за Уралом». И теперь изображен Репниной образ «бездны сердца» все чаще и чаще всплывает в его памяти. Он начинает видеть в этом образе воплощение душевного ада, так, как будто ты идешь по узенькой тропинке более темной бездонной пропастью. Вот хотя бы строки из письма поэта к Михаилу Лазаревскому от 20 декабря 1847 года: «…Сперва я смело заглянул беде в глаза. И думал, что то была сила воли над собой, но нет, то была гордость сліпая. Я не разглядел дна той бездны, в которую упал. А теперь, как разбирательств, то душа моя убогая рассыпалась, словно пилина перед лицом ветра. Не по-христианской, брат мой, знаю, а что же действовать? Опріче того, что не с кем искреннее слово произнести, кроме скуки, в сердце впилась, как лютая змея, опріче всех бед, что душу пытают, – Бог наказал меня еще и телесным недугом…». Пожалуй, теперь поэт раз за разом вспоминал заключительные слова повести «Девочка», а вместе с ними – и трактат Кемпійця. 28 февраля 1848 года он пишет Репниной: «Вчера я просидел до утра и не мог собраться с мыслями, чтобы закончить письмо; какое-то безроздумне чувство охватило меня («Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»). Перед благовестом к заутрени пришли мне на ум слова Распятого за нас, и я будто ожил, пошел к заутрене и так радостно, чисто молился, как, может, никогда до сих пор. Я теперь говію и сегодня причастился – хотел бы я, чтобы вся моя жизнь была таким чистым и прекрасным, как сегодняшний день! Если у вас есть первое или второе издание книги Фомы Кемпийского «О подражании Христу», перевод Сперанского, то пришлите, ради Бога».

 

Не знаю почему, но княжна не смогла выполнить просьбу своего искреннего друга. Тогда поэт попытался сам разыскать книжку Кемпійця – тщетно, ее нигде не было. Уже 1 января 1850 года он снова пишет Репниной, которая жила тогда в Одессе: «Я теперь, как тот, кто падает в бездну, готов ухватиться – ужасна безнадежность! такая ужасная, что одна только христианская философия годна бороться с ней. Я вас попрошу, если можно достать в Одессе – здесь я не нашел, – прислать мне «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Теперь одно-единственное мое утешение – Евангелие. Я читаю ее просто так, ежедневно и ежечасно». На этот раз княжна, не мешкая, достала книжку Кемпійця и направила ее Шевченко в подарок. Говорят, поэт очень дорожил этой книгой. Уже летом 1857 года, навсегда покидая Новопетровське укрепления, он подарил «Imitatio» своей любимицы, четырехлетней Наташе Усковій, написав такое посвящение: «Милому розумничці Наташе от дяди Тараса Шевченка».

 

А чуть раньше, где-то в начале марта 1855-го, в Риме Ипполит Владимир Терлецкий (1808-1888) завершит работу над первым переводом «Imitatio» живым украинским языком, который увидит свет в свет. Собственно говоря, перевод трактата Кемпійця живой на русском языке в то время уже был – его сделал еще в 1836 году Иван Вагилевич (1811-1866). Однако этот перевод мало кто знал. По крайней мере Терлецкий о нем не ведал. И это при том, что в то самое время, когда Терлецкий готовил к печати перевод «Imitatio», он и письменно, и лично общался с бывшим близким приятелем Вагилевича Яковом Головацким.

 

Да и вообще, Терлецкий имел с галичанами очень оживленные связи. Вспомним хотя бы тот резонанс, что приобрела его изданная в Париже в 1849 году «религиозно-политическая брошюра» «Слово русина до всех братьев славянского рода о славянские дела», где он отстаивал идеи, очень близкие к идей Кирилло-Мефодиевского братства. Или и то, что после закрытия возглавляемого им миссионерского центра на Вавилонской улице в Париже, Терлецкий пожертвовал все имущество, которое только можно было переслать по почте, львовском Народном Дома.

 

Кстати, видимо, как раз закрытие парижского миссионерского центра, который Терлецкий считал делом своей жизни, и побудило его взяться за перевод Тома Кемпійця. Душа его была крайне смущена. Сам он впоследствии говорил, что хотел вообще покинуть Европу, «уединиться где-нибудь в монастыре в Ливанских горах и закончить свою жизнь в молитве и покаянии». «Каким было состояние моей души, – продолжал Терлецкий, – об этом рассказать трудно. Моя душевная скорбь рівнялась печали матери, которая вынуждена сама осудить на смерть свое родное дитя!» Но прежде чем отправиться из Рима на Восток «с горем, которое легло бременем на сердце, с разочарованием в душе и с намерением отойти от суеты этого мира в тишине мирной обители», он пробовал найти покой «in angello cum libello», перекладывая на родном языке «Imitatio» Тома Кемпійця.

 

Свой перевод он открыл предисловием под названием «Слово к наших земляков», которую написал 12 марта 1855 года. «Маленькую, но важненьку книжечку, – говорит здесь Терлецкий, – приносим вам, возлюбленные земляки, во славу Божию и во душеспасительную пользу душам вашим. Создатель ее монах, как это видно из его речи, смирение рады пустил ее в мир безымянно, общий гомон прочитав ее нікоєму Томе с Кемпіса, но в сии последние времена ученые стали перечить ему славы сего сочиненія, и стязаються до ныне».

 

Мол, одни утверждают, что ее автором был знаменитый богослов Жан Шарль де Жерсон (1363-1429), другие настаивают на том, что им был монах-бенедиктинец XIII века Джованни Герсен (Giovanni Gersen), третьи называют других возможных авторов, но мы, держась мнения большинства, считаем ним Потому Кемпійця, «в котром не много что знаем, но только можем повторить ізреченіє в нем святой церкви яко сею книжечку написал из духа Божия». Одного уже этого, продолжает Терлецкий, было бы достаточно для похвалы книжки Кемпійця, и, чтобы еще больше привлечь вас к чтению, скажу также то, что «она в церкви первых по Святом Писанію держит место, а с тех пор как появилась на свете, то можно сказать, что всем освятившимся была она наслажденієм щодневним, укріпленієм и вождем».

 

Затем Терлецкий говорит о том, как следует читать эту книгу, чтобы иметь наибольшую духовную пищу: «прежде всего надо твердо постановить у себя не пропустить ни одного дня, чтобы не перечитать хотя бы небольшого какого кусочка из этой книги…». Кроме того, продолжает он, нужно подготовить свою душу к чтению «возвышением мысли к Богу… Не читать же поспешно, но по легенькую, с розсудком, и все розтолкуючи себе, наипаче же приліпляяся седьмую, что больше всего к кому пристает. В чтенію не іскати самого просвіщенія ума, но более сего, чтобы сердце затронуло глубоким чувством любви Божьей и поревновало совершенно сим правилам в своему житию…».

 

А напоследок надо упрашивать Бога, чтобы «семья это духовное в сердце сохранялося, возростало и принесло обильний благой плод». Тот, кто будет читать книгу Кемпійця именно так, несомненно, станет «истинным подражателем Иисуса Христа». А дальше Терлецкий кратко рассказывает об истории переводов трактата Кемпійця. «Язык наш русский, – говорит он, – сия таки истинно найкраснійша и найспівнійша отрасль широко розпростореної славянской беседы, до сего времени не имел перевода этой книжечки, которую многократно чуть ли не на все языки мира переводили. Да и с наших славянских нарічій, не знаю, который еще лишен сего есть. На церковный ибо язык она была переведена еще в 1647 г. Орестом Настурелом, а 1764 было зділане в лавре Почаевской вторых ісправлене ізданіє. Чехи имеют несколько. Ляхи-то пять, а москаль три переводы этой книги».

 

А почему до сих пор не было ее переводов нашим живым языком? На этот вопрос Терлецкий ответил так: «Правда, что то наша ся вот беседа от скольких уже столітій оставлена была только простому народу, будто какое-то повреждене нарічіє. Да еще и сейчас одни ее подают по відтінь то русского, то ли польского языка… Забыли как-то все, что наш язык один из первых розцвівся между всеми славянскими беседами в наших народных прелюбимих мнениях, одни из старейших помьяников славянской словесности, которые нам ся остали, н. пр.: «Слово о полку Игоря», «Летопись Нестора», «Правда руськая», и на нашей земле, и нашим языком были списаны».

 

И наконец, обращены к книги заключительные слова Терлецкого: «Иди же уже, книжечко маленькая, с благословенієм Божьим в мир границы наши люди. Неси и засевай зерно святое, там еще роля сердец добра и жизна, то в боге надежда, что приймеся оно и принесет обильний плод истинного христианской жизни, его же никто постигнути слаба, сли не возжелає подражати Христу, нося за ним крест свой, в котором не тяжело на сей юдоли плача, потому находит ся он ровно в избе бедного крестьянина и в палатах больших господ».

 

Эта книга вышла в Перемышле 1862 года. «Терлецкий был сыном эпохи романтизма», – напишет впоследствии Иван Лысяк-Рудницкий. Возможно, добавлю я, Терлецкий был последним выдающимся сыном этой эпохи в Украине. Но история украинской «кемпініяни» на этом, конечно, не завершилась. Достаточно вспомнить, что в 1891 году Ставропигийский институт во Львове выдает новый перевод трактата Кемпійця «О подражании Иисусу Христу». Его автором был известный общественный деятель, педагог, писатель и издатель Виталий Насальский (1847-1913). А уже в 1920-х годах появляются переводы «De imitatione Christi», сделанные епископом Иосифом Боцяном (1879-1926) и чрезвычайно глубоким, а в чем-то и загадочной писательницей Наталеной Королевой (1888-1966), будущим автором «Странника» и «Quid est Veritas?» («Что есть Истина?»).

 

И в это же время Виктор Петров-Домонтович (1894-1969) начинает изучение философии с Фомы Кемпийского, чтобы затем перейти к Сковороде – так утверждал Юрий Шевелев в статье «Виктор Петров, как я его видел». Пройдет еще немного времени, и один из героев «Повести о последняя спичка» Игоря Костецкого (1913-1983) скажет: «И это всем нам повеление: in imitatione Christi. Vita in imitando Christum» («в подражание Христу. Жизнь в подражании Христу»)…

 

Но это уже тема отдельного разговора. Я говорил здесь о восприятии Кемпійця в Украине во времена барокко и романтизма, собственно, потому, что, как утверждал когда-то Дмитрий Чижевский в своей варшавской книге 1934 года «Философия Г. С. Сковороды», именно эти два стиля наложили ли не сильнейший отпечаток на духовное лицо современной украинской человека. Пожалуй, так оно и есть. Недаром же Райнер Мария Рильке в «Песни о Правде» («Das Lied von der Gerechtigkeit») сравнил украинскую душу с бездной: «И в этой земле, где могилы – как горы, люди – словно бездны. В их глубинах темно и тихо, а их слова – лишь тонкие шаткие мостики над их настоящей жизнью. Иногда темные птицы слетают с курганов. Иногда удивительные напевы падают в людей и исчезают в их глубине, а птицы растворяются в небе. Все безграничное, куда не глянь. Даже дома не спасают от этого беспредела; их маленькие окошки полны им. Только в темных углах стоят старинные иконы, будто Божьи верстовые столбы, и свет от блеклых свечей болтается в них, как заблукале ребенок в звездной ночи». Мне кажется, что одним из тех «тоненьких шатких мостиков» над бездной вот уже несколько веков подряд является для украинского человека книга Фомы Кемпийского «De imitatione Christi».

 

Справка:

Леонид Ушкалов (род. 1956) — литературовед и писатель; доктор филологических наук, профессор; автор около трех десятков книг, среди которых «Очерки по философии Григория Сковороды» (Харьков, 1993), «Свет украинского барокко» (Харьков, 1994), «Из истории украинской литературы XVII–XVIII веков» (Харьков, 1999), «Украинское барочное богомислие» (Харьков, 2001), «Григорий Сковорода: семинарий» (Харьков, 2004), «Эссе о украинское барокко» (Киев, 2006), «Сковорода и другие» (Киев, 2007), «Тарас Шевченко» (Харьков, 2009), «От барокко до постмодерна» (Киев, 2011), «Реализм – это эсхатология: Панас Мирный» (Харьков, 2012), «Григорий Квитка-Основьяненко» (Харьков, 2012), «Моя шевченковская энциклопедия» (Харьков; Эдмонтон; Торонто, 2014), «Сковорода, Шевченко, феминизм…» (Харьков, 2014), «Литература и философия: эпоха украинского барокко» (Харьков, 2014), «Что такое украинская литература» (Львов, 2015), «Украина и Европа» (Харьков, 2016), «Ловля невловного птицы: жизнь Григория Сковороды» (Киев, 2017).

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика