Новостная лента

Держись берега

30.09.2015

 

Сергей Осока. Ночные купания в августе. Львов: Издательство Старого Льва, 2016. 224 с.

 

Хрестоматийное определение травмы звучит примерно так: это «подвисла» во времени событие, которое изменило дальнейший ход жизни человека; и в то же время – это процесс, который влияет в дальнейшем на отношение человека к своему настоящему и будущему. Не пункт назначения, а траектория движения… Вы также видите в этом определении перфектну дефиницию детства?

 

Дебютная прозаическая сборник Сергея Осоки «Ночные купания в августе» – идеальная в смысле мотивации проза начинающего: это книга о детстве. Рыбалка на рассвете, первые поцелуи под сопровождение сельской ночи, горячие ранки на помидорных грядках, после полудня коровы возвращаются домой с пастбища, вечерницы со сверстниками – детство как полноценный бесконечный день, где каждому времени выпадет свое занятие. Чтобы быть небальною этой елегійній книжке достаточно одного имеющегося здесь компонента: рассказчик этих историй предстает как свидетель, что выжил.

 

 

«Баллада о квашеные помидоры» – этот текст открывает сборник Осоки не случайно, он является его своеобразным превью. Внешне – описание любимого блюда; и с алиментарными мотивам никогда просто не бывает. Начни писать о еде и получаешь на выходе как не миф, то символ: «Сквозь тонесеньку кожицу при свете лампочки вы видите, как бродит там сок и сияют маленькие семечки. Кушать нужно очень осторожно, потому что только відкусиш, как оттуда просто таки брызнет рассол. Вкус детства и счастья – кислый, сброженный, невероятно свежий и прохладный. Съев один, берете и второй, и третий, уже не в силах остановиться. Вместе со шкуркой и хвостиком. До самозабвения». Здесь эта квашенина (кстати, этот химический процесс связан с консервированием, остановкой или замедлением расписания – тоже неплохой символ для текста-воспоминания) становится некой материализацией урона. Заквашенные продукты, как и озвученные воспоминания, сохраняются, да, но коренным образом изменяют (теряют!) свой вкус.

 

Квашеные помидоры – изделие прабабушки рассказчика. Целый ритуал: перебрать семена, поссориться с невесткой (вдовьим бабой героя-мальчика), залить семена водой, чтобы розбухало, поссориться с невесткой, подготовить грядки, заселить зерна, помириться с невесткой, просапати саженцы, поссориться с невесткой, собрать урожай, привлечь к работе мужа-прадеда, подготовить кадку, привлечь к работе внука, сварить рассол, поссориться с невесткой – и ждать. Зимы ждать, как минимум, чтобы лакомиться помидорами, сбежав от нерадостного городской жизни на выходные до прабабушки. Или ждать того момента, когда уже умерли и прабабка, и бабка, и дед, но – вдруг купишь в магазине такие похожие на томаты детства вкусности – и плакатимеш на городской сутінковій кухне, ожидая возвращения «своих мертвецов». При каких условиях можно стать одним из мертвых? – Ясна ответ, кажется: «Спохватились уже в сумерках, перед пустой миской с темно-зеленым листочком. В голове было пусто. Глаза чего-то пекли и чесались. То вы натерли их солеными руками». Поэтому принципиальной разницы между воспоминанием об умерших и воспоминанием о себе здесь и нет.

 

Потеря близких синонимична утрате-себя. Но и рецепт «воскресение» зато один на всех: вернуть себе можно, призвав их. Кадку с помидорами прижимают тяжелым камнем, для начала – чтобы добраться до плодов – то камень надо сдвинуть (кажется, тоже все ясно – все входы в погребальных пещер открыто; а тела на «законном» месте нет).

 

Когда появляется пустота, она тут же должна быть заполненной – такой закон. В «Балладе» есть одна реплика про «отчима, скандалы, истерики и весь вечный дурдом родного дома». Это и является тем, что компенсирует урон-себя. Неутешительно, как минимум? Содержащиеся в сборнике несколько произведений, которые с этим поспорят, поскольку в них проявится: идентичность, и даже биография невозможны вне пережитого травматического события (а все произведения «Ночных купаний» биографические, автобиографические, просто биографические). Такая биография всегда вымышленное, но это «жесткая выдумка реальности» (перебрешу я известную цитату).

 

В «Горьком запахе отца» папа-алкоголик узнается именно по запаху – водки и кожи, из которого сделан ремень. Малый питается мечтой: в их дом вдеруть воры, всех поубивают, но – умирая – он увидит напоследок смерть старого. Такой вот компромиссный Эдипов сценарий: и папу убить, и тут же вину свою «отработать». Беда в том, что это треугольник – сценарий, который не поддается решению, поскольку определяет все сейчас «третья сторона»: «Они жили с матерью хорошо. Ей нравилось, как он утром встает и шаркает на своих кривых кавалерийских ногах в кухню, чтобы сварить ей кофе. Ей, видимо, нравилось то, как он сверлит ее глазами, как крепко хватает в темном коридоре, наваливаясь всем телом. Ей нравилось, что полотенце в ванной пахнет его лосьоном для бритья. Она любила его стоптанные тапочки и изношенную белье. Она любила стихи, переписанные им откуда-то, и его фотографии, где он офицер». Мужчина рядом с матерью, которого малый полюбить неспособен, автоматически становится чудовищем. Об этом есть еще «Пластилиновый папа»: мальчик систематически и успешно выживает из дома маминого любовника; никаких грехов за тем нет, разве ординарность. Эти последовательные попытки «разобраться» с отцом хорошо пополняют и объясняют элегические восхищение прабабиним селом. Ведется тщательная работа с генеалогией рода – своего рода диагностирование генетической болезни. И пафос этих поисков высокий, почти трагичный.

 

Есть такое понятие в древнегреческой трагедии – гамартія, (ἁμαρτία, буквально: «промах»). Это когда в пределах семьи или клана априори существует какое-то отклонение, ошибка, жертвой которой становится Герой. Впрочем, она влияет на всех членов семьи без исключения. И тут уже не важно в принципе – жертва ты или насильник… Все герои Осоки в такой способ «инфицированные»; и говорится вместо этого об прощупывание границ своей личности, сформированной вмешательством больной семьи. Поиск берегов. Кстати, купаясь ночью, даже в августовский звездопад, даже в сельском пруду, берег увидеть ой как тяжело.

 

Еще один рассказ об отношениях с отцом – «Желтая полоска под дверью». Здесь героя уже зовут Сашей (преимущественно же Сережей) – и история у него немножко другая. Милиционерша угрожает вызвать социальные службы, чтобы забрать мальчика из семьи: пьяный отчим систематически бьет малого, мать – также жертва побоев – защитить его не могу. Официальное лицо исполнит в финале свою угрозу. В этом тексте важен ракурс рассказчика: парень, который слышит разговор женщин, ненавидит до печенок «міліціонершу». И имеет уютное семейное сытую жизнь с голубцами на ужин – что она поймет? Он высокомерный, и это превосходство жертвы.

 

Опыт семейного насилия кажется индивидуальному экстремальным переживанием (оттуда и превосходство), но это только кажется. В Осоки рассказ про отца-насильника – это своего рода рассказ о травме вне дискурсом травмы. Это исключительно коллективный довод. Вопрос в том, как этой крохе, которая нам рассказывает о свое потерянное детство и компенсирует эту потерю грезами о пасторальное село, жить с таким опытом? Если он, опыт – повсеместный и повседневный, хотя и осознается, как нарушение социальной нормы? Здесь рвется красивый строй пасторали: на Осокиному селе бухают и дерутся, насилуют и предают, пренебрегут себя и других (как здесь бережно и элегантно актуализируется тема бытового антисемитизма!)… Умирает бабка с козами (одноименный рассказ), забытая родней и односельчанами. Он сидит возле ее кровати, и ему даже не больно – ему стыдно, неудобно и страшно. Он уйдет, выдержав приличное время посещения. Его идеалистическое мнимое, хотя (или потому что) упоминавшееся село – это «непрерывность и неизбежность»; оно здесь и сейчас. А смерть, оказывается, это то, что длится и никак окончательно не наступит – неудобно от того, так.

 

Оповідні стратегии соответствующие такому авторскому посланию. Осока пишет ловко и пишет не о прошлом. Его герои – хотя и живут преимущественно в воспоминаниях рассказчика – функционируют в специфическом временном измерении. Не знаю, как лучше его назвать, разве что: неотложность. Потеря в прошлом лишает триаду «прошлое-настоящее-будущее» любой временной логики. Целостность невозможна: жизнь предстает как сумбурных движение к неопределенной цели (здесь даже смерть как таковая невозможна: замечу, в книге есть как минимум пять версий гибели отца). Точнее, целостность можно только придумать – как следствие. Настоящее как следствие прошлого. Взрослость как следствие детства. Как на совершеннолетнем мужском теле – наивный шрам от аппендицита, вырезанного в детстве. Иначе говоря, воспоминания о детстве в «Ночных купаниях» – это проекция, тревожная и двусмысленная, с помощью которой прошлое накладывается на будущее (минуя фазу настоящего). Сложная работа с художественным временем в книге, которая вроде бы являются очевидными «воспоминаниями о детстве», согласитесь.

 

Авторский сборник состоит из двух частей – «Новеллы» и «Образки». Мне понравилось, как в предисловии к книге Лариса Денисенко обыграла двусмысленность «образков». Образка – это для Осоки, авось, само обозначение жанра короткой прозы – эскиз. (Прозаика-дебютанта сравнивают с Табачниками и Стефаником, и имеют то, в частности, основания в жанровой чистоте свеженькой книжки). Денисенко же подчеркивает присущую прозе Осоки пластичность – подчеркивает именно образ-портрет, персональную иконографию, так сказать. Структура сборника очевидна, поэтому мне ближе «отстраненная» позиция Денисенко.

 

Когда речь идет о пластическое изображение события, Осока все время и как будто нечаянно фиксирует чужеродные элементы. Иногда настолько очевидно чужие, что даже ужасающие – как прислонена к стене гроб, которую замечает юноша, тайком идя искупаться ночью. Иногда просто неявные – как украденные пришлыми рыбаками лед, купленные героем на первую «взрослую» стипендию. Гроб здесь на самом деле обозначает не конец «общения» с умершими, а его начало: юноша унаследует от отца его любовь к местной ведьмы (причудливое по-хорошему «По течению»). А те украденные ятеря (из «Сетей», логично) станут последним воспоминанием о детское увлечение рыбалкой, и какой-то такой непраздничной инициацией: «Я брел к берегу с досадой, но не более. Точно – не больше» (обращу вскользь на «берег» – на грань, которую следует преодолеть в ритуалах перехода).

 

Таким образом, через чужеродность окремних элементов, дают знать читателю о приближении к главной теме. Сборник целостный в том смысле, что центростремительный (несколько случайных текстов здесь все же есть, болезни дебютной книги никому не избежать). Но нас поберегут – нам не расскажут страшного.

 

Видимо, такая уж судьба прозодебюта Осоки: первая реакция – «Это хорошо! А на кого это похоже?». И так начинается судорожный поиск ключей к «Ночных купаний»: какой-то из них ту книгу и откроет. Вниманием к художественной детали, мощной рефлексией, при этом – на фоне умалчиваний и недоговоренностей; этим Осока напомнил мне малую прозу Генриха Белля. И еще больше – одну из Беллевих книг «Что произойдет с мальчиком»: подробное описание детства одного малого, весьма тревожный, поскольку ясно, что «произошло» из названия касается весьма непростого опыта. С Беллем мы догадываемся: речь идет о войне, хотя книга обрывается, когда юноша вот-вот должен уйти в армию. С мальчиком Осоки тоже что-то «случилось» дальше – и что именно нам не расскажут. «Ночные купания» – мощная целенаправленная ретроспекция. Она нужна, чтобы понять наконец логику события, которая разделила жизнь на «до» и «после». История некой потери, непосредственно говорить о которой еще не время.

 

Детство и юность, которые автор изображает отчасти мелкой черно-белой штриховкой, де факто же являются счастливыми. Почему тогда упоминания о них такие тревожные? Осока – щедрый до читателя рассказчик: эту «до-после» событие каждый придумает себе сам, так что прочитает каждый свою книгу, но в любом случае на высоком уровне со-чувствования и со-переживания; это стоит ценить и оценить. Автор дозирует негативное, страшное, не озвученное, словно в гомеопатических процедурах: немножко яда ежедневно, немножко яда щоновели, пока яд-урон сама не станет лекарством… А можно отравиться солеными помидорами, кто знает?

 

До кого Сергей-Саша говорит? Кому пытается п(р)ояснити свои истории? Он заполняет свои провалы в памяти: но их, эти «пробелы» можно разоблачить только тогда, когда сопоставишь воспоминание малого с тем, что на самом деле происходило. Как это сделать? Все же герои сборника Осоки, кроме рассказчика – мертвые. Рассказ «Ночные купания в августе» – история о подростковой любви, которое естественно пропадает во время взросления. В нем есть очень ценная (совсем не социально проблемная «о вымирании деревни») ремарка: «в Позапрошлом году нас было двадцать, в прошлом году – одиннадцать, этот год нас уже только восемь. За двадцать лет не будет уже никого. Кто-то переберется в райцентр, кто-то еще дальше. А те, что останутся, позавішують окна тяжелыми шторами, купят в кредит машину, чтобы в ней тоже затонировать стекло». Биографическая проза, если за ее основу берется мемуарний способ, финала не имеет, это очевидная вещь. В «незавершенности» «Ночных купаний» есть еще одна причина: принципиальное несовпадение героя с самим собой; его внутренняя открытость противостоит его же описания. И так, в таком мире детство должно быть идеальным, даже если таким не является (именно так: «не есть», а не «не было»).

 

И вот проговорив так долго о рефлектирующего героя Осоки, должен подытожить: кажется, герой в его прозе отсутствует. То есть какой-то он буквально рефлексивный – поверхность, на которой хранятся определенные качества вещей, состояния живой природы, физические характеристики тел, розбризканий рассол квашеных помидоров. Когда Издрык сказал о прозе Прохасько: персонажи там – категория оптическая; хорошо сказано. Такое есть и в прозе Осоки (чем, кстати, или точнее, – этим он похож на Прохасько; вот, я снова ищу двойников «Ночных купаний», что же это делается?!).

 

Успешность литературного года определяют первые книжки; имею такое упорное убеждение. Благодаря, в частности, «Ночным купанием в августе» Сергея Осоки 2016-й дает все основания для сдержанного – не сглазить бы) оптимизма.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика