Новостная лента

Дни Степана Гайды

19.05.2017

 

И.

 

Степан Айда лежал на изогнутом топчане и широко открытыми глазами смотрел на повалу. Мысли, как сполошене гнездо заяців, стрібали, исчезали и снова срывались.

 

Это была порядочная драка.

 

Он бил. Сильно, с размахом и долго. В конце все били. Но он больше всего. Кого? Эх, это длинная история.

 

Медленно поднес правую ладонь вверх и согнул пястук. Была полная засохшей кроны. На двух пальцах (средний и указующий) не было ногтей. В месте чиколодків волокна шкуры и мышц. Не ад вовсе — и не болело. Он осматривал свой пястук, как суковате, заялозене живицей, полено.

 

Сильная рука.

 

Как к этому пришло? Совсем обычно. Поэтому два часа пил пиво. Потом пришел Бронко и Ступайло и они пили вместе. Было весело. Гармония, скрипка, захриплі голоса, тучи дыма — длинная, поплямлена, заставленная сырками, пляцками и монополькою, ляда. За ней Монько. Собственник. Все кружилось, мішалося и создавало одну целость. Было уютно. При каждом столике »фамілійні« кружки и інтімні разговоры. Они не были пьяны. Разве одним пивом можно впитися? Они не хотели, чтобы кто к ним мішався. И поэтому так произошло. Бронко какому-то наглецу дал в зубы — и это хватило. Потом он бил. Виломив ногу от кресла и бил. Ни разу не промахивался. Ступайло имел нож и он видел, как убивал его в какие-то выпяченные плечи. Бронко стоял на коленях возле двери и ладонями держался за глаза. По прегубах за рукава текла струпками кровь. Это было всего несколько минут. Надо было убегать. Ударом пястука высадил оконные рамы вместе со стеклом и выскочил на улицу. На том конец. Что случилось с Бронком и Ступайлом?

 

Медленно повернулся на левый бок и горячим лбом тронул промозглой стены. Сумерк выползал из грязных углей и кошачьей походкой крался вдоль стен. Сквозь окно, что пообклеюваними стеклами гляділо на улицу — однообразным ропотом клокотало вечерний город.

 

Степан Айда лежал неповорушно. Хотелось спать. Хотелось — но не мог. Надлітали растерянные мысли.

 

Поэтому он не знал, как выглядит город. Поэтому год он не слышал шума, не видел столько улиц и муравлища людей. Его село было далеко. Поэтому год имел девятнадцать лет. Был сильный. Соломой крытые хаты, узкие пряди пиль, знакомые лица угнетали его. Хотел нового. Хотел видеть, хотел слышать. Хотел собственными руками тронуть заобрійних дымоходов и крыш.

 

Это было год назад.

 

Теперь был рабочим. От шестого рано до шести вечером направлял улице. Зарабатывал деньги. Имел новых товарищей. Мог жить, мог слушать, мог видеть. Все было бы его.

 

Это было теперь.

 

Степан Айда дремал. С первыми светлыми ліхтарень закончилась воскресенье.

 

II.

 

На Гетманском пригороде разбирали улицу. От пятой рано падал дождь и болото грубой слоем прилипала к подошве. Камни надо было отбрасывать руками и ладони были полны грязи.

 

Степана Гайду болела правая рука. Перемокла блюза прилипла к плечам и морозила холодом. Рядом работал Ступайло. Он говорил:

 

— Знаешь, боюсь, что Бронко на левый глаз не будет ничего видеть. Врач не обіцював. Нос срастется, но глаз… как думаешь?

 

— Не знаю…

 

Гайда напомнил вчерашний день.

 

— …Врач лучше знает. А что с тобой?

 

— Со мной ничего.

 

— Ну, ни с тобой, но с тем вторым?

 

Ступайло скривил лицо.

 

— Будет жить. Нет страха.

 

— А полиция?

 

— Пришла по всему. Не застала никого. А Монько не скажет. Боится. А твоя рука — болит еще?

 

Айда плюнул сквозь зубы.

 

— Черт ее побери!…

 

Не говорили больше ничего. Гайда был злой. Не знал, почему. Хотелось ему кого-то бросить об землю и поторощити так, чтобы слышала целая улица. Ступайло его раздражал. В этой минуте он был ему противен. Молча склонялся и отвергал тесаные кости камней. Слышал в мышцах пружисту силу — слышал спрятанную мощь, эту тоску, что год назад гнал его до города. Был переполнен до отказа неспійманим желанием и беспокойством.

 

Не слышал, как Ступайло потермосив его за полу.

 

— Завтрак.

 

Айда здрігнувся.

 

— Чего?

 

— Завтрак.

 

Была девятая час. При конце улицы, где стояла малая провізорична шопа, сходились все на завтрак. Было их пятнадцать. Завтракали, кто имел. Айда вытянул четвертушку хлеба и колбасу. Не хотелось есть совсем. Мняв в руках хлеб и смотрел себе под ноги. Надзиратель, что прожил на дороге, своим обычаем примкнул равно глаз.

 

— Ов, Айда, а то что? Тоскуешь?

 

Айда посмотрел ему в глаза.

 

— За чем?

 

— И разве, что не за сальонами, — за цепом!

 

Он к нему уже привык. Очень часто ему припоминали, что он пришелец. Его это касалось. Но он сдерживал себя. Время улыбался и отвечал, а порой молчал. Теперь его отчаянно. Хотел сорвались и лопнуть его по зубам, но притворялся равнодушным.

 

— А вы когда перестали тосковать?

 

Надзиратель насторожился. Он немного Гайды не долюбливал. Боялся его силы и спокойствия.

 

— Я никогда не тосковал.

 

— Потому что вы не имели за чем.

 

— Ну, только не изощряйся, потому что это тебе не к лицу.

 

Айда смолчал. Відлупив кусок хлеба и проглотил. Ступайло тронул его в бок и шепнул:

 

— Не будь дурак — мацни его по зубам.

 

Айда пожал раменами. Зачем? Знал, что Ступайло забияка и что Ступайло любил это так же, как Бронко. А он?

 

Плюнул сквозь зубы и посмотрел на Ступайла.

 

— Можешь сам. Я тебе вчера помог, и не знать, что с того будет.

 

— Что будет? Ничего. Это не вперве.

 

Действительно, это не было вперве. Может двадцатый — тридцатый. Гайда имел уже упражнение. Так как-то сложилось, что сейчас первого дня познал Ступайла. Ступайло был пьян и пястуком рассек ему на улице низменную губу. Того самого дня были товарищами и того самого дня Гайда был вперве пьян. Потом он познал Бронко. Что он был за один? Ступайло говорил, что слесарь. Но однажды, как Бронко несколько недель не было в городе, Ступайло сказал, что он сидит в тюрьме. Завіщо? Разве не все равно? И так начались его дни в городе. Работал при закладке каналов, водопроводов, возил мусор, — а теперь при направі улиц. А после? Был поденным рабочим. А таких были тысячи. Но Гайда был хорошим рабочим. Работал за двоих. Мог работать день и ночь.

 

Дождь падал до самого вечера. Росив мелкими каплями и протекал к найсухішого угла. В календаре стоял ноябрь.

 

III.

 

Степан Айда жил на піддаші. Топчан, малая железная печь, колченогий стол и одно кресло. Это все. Единственное низкое окно было на север. Ему это было безразлично. Мог жить еще выше, даже без окна. И так приходил, чтобы только переспать. Жилищем ему была улица.

 

Дни усталой походкой воліклися куда-то перед собой и не возвращались. От понедельника прошло сорок восемь часов. Сорок восемь одинаковых часов. На гетманском пригороде кончили разбирать улицу и закладывать новую. Должна была быть окончена до воскресенья и все работали надобовязок. В осмий вечером расходились домов.

 

Степан Гайда был немного уставший. Его не болели мышцы. Мог работать щераз столько. Сильный был. Хотел быть сам. Хотел положитися на своем топчане и лежать. Лежать с открытыми глазами и смотреть в пустоту.

 

Натянул фуражку и выскочил на тротуар. Его дігнав Ступайло.

 

— А ты куда?

 

— К дому.

 

— До дома? К кому? Не будь смешной, пойдем к Бронко.

 

Взял его под рамя и завернул. Айда заперся.

 

— Не хочу!

 

Ступайло не пускал.

 

— Не делайся идиотом. Бронко просил, чтобы прийти. Наконец должны тебе что-то сказать.

 

Пошли по улице вдолину, где начинались деревляні ограждения и деревляні крыши.

 

Где жил Бронко? Раз здесь, раз там. Теперь жил у какой-то женщины. Лежал. Готовую имел обвинену бандажом и только одно глаз светилось лихорадочным огнем, беспокойно бегая по комнате. С розхилених и потрескавшихся губ заглядывали два ряда белых зубов. Гайда и Ступайло сидели на краю кровати. Ступайло смотрел на Бронко.

 

— Ну, как?

 

Бронко сомкнул зубы плотнее.

 

— Под собакой. Глаз пойдет спать.

 

Айда зашевелился.

 

— Ты мне дал сказать?

 

— Я и Ступайло. Ко мне приходил шпіцель. Может быть плохо, видимо на этот раз мы немного переборщили. Зависит, тамтой будет жить. Я вас не засиплю. Монько? Я ему пересказывал. Разве, что этот дурак натащит ноги. Тебе Монько может сказать. Слышь, Айда, ты также сиди тихо. Ты ничего не знаешь. Разумно?

 

Айда качнул головой.

 

— Очень разумно. Можете быть спокойны. Ступайло ударил его по плече.

 

— Ты свой. Я не знал, что такие и на селе родятся. Как-нибудь перебьемся. Разве это первый и последний раз? Ты сразу имел счастье. Мы тебе нашли работу и как-то пошло. Нет? Слушай, Бронку, ты тот шинк на Пункте?

 

На Ступайлу пришла охота болтовня.

 

— Там Гайда перешел новициат. Нет? Айда? Еще где-имеешь ту близну. Ты был тогда страшный слон. Били, как в бубен.

 

Бронко усмехнулся. Айда сунул ладони между колен и прищурил глаза. Это была правда: в кабаке на Пункте били его как в »бубен«. Это было впервые. Потом он бил первый. Сделался завадіяка. Но не был им. Это были Ступайло и Бронко. И разве иначе могло быть? Они были ему товарищи. Он был самый, а город был большой. Разве должен был идти в полицию или к какой-то защиты. Должен был кого-то найти. Это были они.

 

Ступайло посплетничал его опять по ветви.

 

— А на Горошковій? Их пятерых, а нас двоих? Я себе даже шляпу не сдвинулся. Лежали, как пришпиленное. Ледви собрались. Ты имеешь силу. Только с тебя время еще выглядит село. Но не печалься, мы тебя вигладимо. Главная вещь, что ты не глуп.

 

Той ночью Гайда не спал. Первый раз с тех пор, как пришел в город, мысли его заєдно припоминали ему соломой крытые хаты, узкие гряды полей и знакомые лица. Это был передсинок тоски.

 

IV.

 

От семої вечером Айда пил. Сидел вместе со Ступайлом. На ратушевій башни медленно выбивала десятый час.

 

Ступайло поднял вверх стакан.

 

— Ну,и Айда; за здоровля того дурака, что я его проколол.

 

Айда зморщив лоб.

 

— Черт с ним! Может умирать. Пьем за свое.

 

Пили долго, одним глотком, не отрывая уст.

 

Гайда был пьян. Движения его были медленные и неудобные. Под черепом переливалась пустота.

 

Почему пил? Он сейчас муссов. Раньше пил, потому что был Ступайло и Бронко. Сейчас мог пить сам.

 

Ступайло, Бронко, то пробит, полиция, вчерашняя ночь — это все, почему Гайда пил. Что это было? Айда над этим не раздумывал. Хотел быть вне этого — и поэтому пил. Был зол на Ступайла, на Бронко, на всех. Но это было в него глубоко. А может нет? Он сам не знал.

 

Правым пястуком, что был завинений в грязный платок, громыхал по столу.

 

— Пьешь?

 

И Ступайло вытянул шею.

 

—Ты спрашиваешь? Разве я больной?…

 

Пили снова. Были на Пункте. Коршма имела две комнаты. Каждый столик был занят. Между потолком и полом свисали мряковиння дыма. Двери минуты открывалась и входил кто-то новый. Ступайло и Айда сидели в углу напротив входа.

 

— Посмотри, Струсь.

 

Ступайло показал головой на дверь.

 

— Кто?…

 

— Ну, Струсь, — наш надзиратель.

 

Айда притакнув. Это действительно был Струсь, надзиратель, что в понедельник напомнил ему »цепа«. В конце концов, он делал это чаще. Но чего он тут искал? Струсь перешел мимо них и лопнул Гайду ладонью по плечам.

 

— Дай Бог! Пиво лучше молока.

 

Ступайло посмотрел на Гайду.

 

— Чего он хочет от тебя? Немного великоват господин — нет?

 

Струсь присійся ко второму столику, несколько метров от них. Айда смотрел в его сторону.

 

— Даже очень большой. Черт его побери. Что я имею к нему.

 

— Ты в него ничего, но он к тебе. Плохой морду. Я-бы себе не позволив.

 

Айда смолчал. Равнодушен был и злой. Не хотелось ему вставать — но Струсь ему не нравился. Может еще что-то скажет? Струсь заказал пиво. Дожидаясь на него, обратился в их сторону.

 

— Слышал, Айда, ты когда едешь к дому.

 

Айда смотрел под стол.

 

— Не еду.

 

— Ов, потому что тебе показалось-бы немного подкормиться на картошке да, плохо выглядишь.

 

За столиком смеялись.

 

Айда смотрел в свое пиво.

 

— Не хочу. Как вам не помогли, то почему мне должны помочь?

 

Ступайло усмехнулся. Струсь равно прищурил глаз.

 

— Ну, не будь только мудрый.

 

Айда смотрел теперь ему в глаза.

 

— Чтобы с вами говорить, не надо быть мудрым.

 

Струсь сделал пол-оборота.

 

— Запри бузю, хорошо?

 

Ступайлові сделалось горячо. Смотрел на Гайду и ждал. Что теперь будет? На каждый случай наклонился на стол.

 

— Просто езжай ка зубах. Не дай делать из себя блазна.

 

Айда дрожал. Встал с кресла те випружив плечи. Смотрел на Страуса.

 

— А как я буге не запру, что будет?

 

Подступил несколько шагов и остановился. Струсь встал также, но Гайда был сильный. Завинений в грязные платки пястук пересадил Страуса через стол и бросил им под кресла. Это было начало. После все пошло, как в таких случаях должно быть. Айда мостил себе дорогу к двери, где, отмахиваясь ножом, стоял Ступайло. Вышли спокойно. За ними с грохотом вылетели с петель дверь и клубовище человеческих рук и ног высыпалось на тротуар. Но это была улица. Через улицу надбігав полицай.

 

V.

 

От нескольких дней Гайда был без труда. Бесцельно волочился по улицам и останавливался перед каждой виставовою шибой. Кончилось так, как надеялся. Струсь уже позаботился об этом и он стал безработный. И разве иначе могло быть? Обычная вещь. Ступайло, что тоже лишился работы, посещал Бронко. Айда с ним не ходил. Не хотелось. Становились ему осоружними. Осознавал себе, что, если бы не они, все моглоб быть иначе. В конце концов, кто в этом виноват? Они — или он? А может город? Эх, город! Оно еще теперь манило его и приковывало к каменных ходов. Но, что дальше? Перед ним стояла отверстием бездна, где бушевали неизвестные дни. Должен был жить. Муссов. Пошел к Бронко. Был Ступайло. Бронко мог уже ходить. Немного удивился.

 

— Оу, это ты? В конце. Я уже начал думать, что ты (не дай Бог) сидишь.

 

Гайда был голоден.

 

— Может и лучше было бы. Хоть бы дали что есть.

 

Ступайло взял его под рамя.

 

— Не надо сейчас туда. Здесь также можно напихать брюхо. Нет, Бронку?

 

Бронко, качнул головой, на глазу имел черную перевязку. От правой брови через носовую хрястку грубой кривулькою виднелась свежая близна.

 

Айда ел. Ступайло смотрел ему в тарелку и говорил:

 

— За работой надо немного дольше походить. Может неделю, может месяц. Кто его знает. Но до этого времени надо жить. Понимаешь? Кушать, жить? Как? В том дело. Имеешь какую ленку?

 

Айда возразил..

 

— Я так думал. Я тоже не имею. Бронко имеет. Видишь сам. То, что ешь ее. Надо как-то зарабатывать. Все зарабатывать.

 

Айда перестал есть и смотрел ему в глаза. Бронко, что все время слушал, перебил.

 

— Об этом после. Имеешь время. Теперь о тамту дело, с тем, что собирается умирать, плохо. Монько хочет денег. Иначе донесет. Можешь сидеть.

 

Айда встал.

 

— Я? Завіщо?

 

— Ты был с нами. Ты бил. Может нет?

 

Айда сел снова.

 

— Имеешь деньги?

 

— Нет…

 

— Итак…

 

Гайда стоял на распутье. Имел охоту, ухватить их за ребра и развалить ими стены. Чего они хотели от него? Правда — бил. Был вместе с ними. Всегда и везде. Были его товарищами. Помогали ему. Увещевали. Он был взволнован. Может это поэтому?

 

Бронко подошел к нему ближе.

 

— Мы тебе дадим работу. Можешь крупно заработать.

 

Одного Гайда не знал, что дело с пробитым починена. Ничего удивительного. Мог ходить. Полиция не узнала: Монько молчал. Бронкю молчал тоже.

 

Айда в первый раз от нескольких дней был сыт. Ступайло и Бронко были для него добрые. Было весело. Не выходили нигде. Пили немного. Пили настолько, что прошедшие и будущие дни имели розовую краску. Было поздно ночью, как Бронко и Ступайло сказали Хайди, как должна была выглядеть эта работа, при которой можно было заработать.

 

VI.

 

Целое утро Гайда просидел на своем топчане. Это должна быть работа. Деньги. Много денег. Мог не работать месяц — два месяца. Да, это была работа. Ему хотелось бежать. Хотелось ему возвращаться домой. Город. Бронко и Ступайло — это город. Где этот город, что его виснив он там, куда хотел возвращаться? Сразу, когда пришел в город, блудил. Его вели, как на ярмарке, где много людей и пыли. И доказали. Наконец и работа. Монько хотел денег? Иначе тюрьма. Или-или. Мог этого ожидать. Бронко был вор. Об этом не говорили никогда. Знали, но не говорили. А Ступайло? Знал Бронко дольше, как он. Теперь Ступайло показал свое лицо. Держал с Бронком. Хотели втянуть его. Давали работу. Говорили, как о найзвичайнішу вещь.

 

На Гетманском пригороде, где разбирали и закладывали новую улицу, был склепик. Ступайлові и Бронкові он нравился. И поэтому они постановили его опорожнить. Наконец, требовали денег. Он должен был им помогать. Какое это было простое, а какое тяжелое. Он согласился. Иначе не могло быть. Теперь было иначе. Но чем это кончится? Мысли рвались и розскакувалися, как осколки стрілен.

 

Хотел быть подальше отсюда. Не видеть ни камяницам, ни ходов, ни людей. Ни Ступайла, ни Бронко. Хотелось возвращаться в дом. Хотелось відпочати и быть собой. Соломой крытые хаты, узкие пряди пил, знает

 

йомі лицо… Тоска. Та самая тоска, которая гнала его непереможно до города.

 

Гайда вышел на улицу. В час возле памятника Святых имел видеться со Ступайлом. Ступайло должен был сообщить, где должны были сойтись и дать ему соответствующие указания.

 

Он был рішений, но пошел. Хотел сказать Ступайлові, что с ними не пойдет. А потом? О том не думал. Был уставший.

 

Под памятником зустрінув Ступайла, что своим обычаем взял его под руку.

 

— Пойдем отсюда, кто может услышать.

 

Гайда стоял на месте.

 

— Не надо, я тебе должен что-то сказать.

 

— Хорошо, но не здесь, пойдем под »Плахту« на одно малое.

 

Гайда стоял дальше.

 

— Не хочу.

 

Ступайло освободил его руку.

 

— Почему?

 

— Потому, что ни. Я с вами сейчас не пойду.

 

— Да?

 

Этого было многовато. Ступайло этого не надеялся. Взял его за обшлага маринарки.

 

— Не делай глупостей! Я думал, что ты мудрее, а ты селюх.

 

Айда зажал зубы. Хотел освободиться от Ступайла. Чего хотел от него? Сказал ему, что нет — должен понять. Но Ступайло был упрямый. Наступал дальше.

 

— Не пойдешь? Наверное? А я тебе покажу, что должен, — и то уже. Идем к Бронко.

 

Гайда стоял, как вкопанный. К Бронко? Имел этого достаточно. В нем кипело. Отклонился — и Ступайло, как десятиметровая доска хлопнул на лестницу под памятник. Потом Айда быстро пошел в перед себя. Не оглядывался. Что дальше было со Ступайлом, это не его дело. Он с ним кончил. Таксамо с Бронком. Еще сегодня возвращался в дом. Не было денег и решил уйти пешком. Чтобы подальше.

 

Город гудел. Дрожало, пружилося, дышал дымами труб и пылью. Сотни прохожих, как накрученные куклы, бежали, шли и снова шли. Айда хотел идти к себе на піддаша, — но остановился. Зачем? Вещи? Он их не имел. То, что на себе.

 

Был злой. На себя. Хотел быть уже за рогачкою города и дышать свежестью полей и деревьев. Бронко, Ступайло, Струсь, драки, полиция, карабурили целую его существо. Хотел быть дома со своими — відпочати, поговорить. Два и пол дня дороги. Но что это для него? Был без денег и без шапки, проголодался.

 

Он не боялся города. Не боялся Бронко, ни Ступайла. Мог сдавить их, как двое щенков. Просто хотел до дома. Не думал о ничто. Для него все было ясно.

 

— А потом?

 

Айда аж остановился. Так, что потом? Зачем шел в город? Чтобы вернуться обратно? А что дома на это? Убегать? Перед кем? Дать выгнать себя? Выгнать? Деж эти сильные? Бронко, Ступайло, это муравлище? Эти стены, улицы?

 

Мечтал.

 

Стоял на рогачке. Слышал, что горячая струя пружить его мышцы и точит мысли. Какое это было смешное возвращаться в дом. Тогда, как был в городе. Как мог работать для себя? Бронко и Ступайло перестали для него существовать. В конце хотел их еще встретить — поговорить. Так, поговорить. Он был сильный.

 

Вздрогнул.

 

Оно иначе не могло быть.

 

Степан Айда завернул в города.

 

[сборник „Улица“, Львов: 1936, с.22-35]

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика