Новостная лента

Достаточное основание

29.12.2015

 

Такие две історійки. И что важно: не о языке. То есть и про язык тоже, но не она здесь главное. Потому что главное – что в Украине, говорят, наконец формируется политическая нация, которая охватывает разных людей, независимо от их этнической принадлежности, места рождения или той-же языка домашнего общения. И я с этим категорически согласен. Да и как не согласиться на фоне такого количества примеров: и на фронте, и в тылу, и в политике, и где хочешь. Втягиваются, короче, люди, обрєтают родину. Чего еще хотеть?

 

Разве одного: научиться отличать на всякий военный случай тех, кто втягивается, от умственно неполноценных ди-джейок и других мировоззренческих креолов. Научиться – и соответствующим образом к ним относиться. Как к героине первой історійки.

 

Дело было в Варшаве, на стипендии министра культуры Польши. Ну, на той стипендии уже столько художников из Украины побывало, что лень и рассказывать. Приезжаешь на полгода, достаешь жилье, деньги на питание и профессиональные расходы – и работай. А в конце министр вручает каждому диплом, который, понятно, надо обмыть. Тогда стипендиаты – кто имеет желание – собираются вместе, благодарят руководителям своих проектов и закусывают. И подходит по кругу черед произнести тост к определенной на вид тридцатилетней художницы с да не говорю какого города, но некоторые считают его украинским. Территориально, как на то, оно и есть украинским. Еще и сегодня. И эта художница в преамбуле заявляет:

 

Вы уж ізвінітє, – заявляет, – могу по-русски или по-польски. Как хотітє?

 

На что я, конечно, вполне доброжелательным тоном громко спрашиваю:

 

– Ишь ты, – спрашиваю я громко своего приятеля-переводчика, – насколько украинский язык все же тяжелее польский? Тридцать лет человек может прожить в Украине – и ни в зуб ногой, даже на тост несколько предложений не насобирает. А посидит шесть месяцев в Польше – и проше бардзо, юж щека, как карабин машинови.

 

В ответ представительница штук пєнькних предсказуемо возмущается, мол, настоящій художник не обязан национально самоідєнтіфіціроваться, он имеет право ощущать сєбя гражданіном мера и владєть язикамі, какіє ему нравятся. И еще там что-то о всємірную отзивчівость достоєвской души.

 

Тогда уже, ясное дело, не выдерживает мой приятель и, как говорят, тщательно подбирая слова, выцеживать примерно такое:

 

– Слушай, мендо упєрдліва, как ты там владєєш языком – это твое личное дело. Но эту стипендию назначают исключительно гражданам нескольких східнопартнерських стран. Гражданів мера среди претендентов не указано. То ты от какой страны заполняла аппликационную форму, га?

 

На том дискуссия о праве художника на самоопределение и закончилась: художница, схватив вещи, выбежала в июльскую варшавскую ночь, а мы остались протяжно петь грустных песен.

 

Вторая же історійка относится к тем, которые определенно не годятся для романов или рассказов, ибо мудрые критики сразу заметят, что автор перестарался, отошел слишком далеко от художественной правды и упал в китч. И правильно заметят. Целое счастье, что романов с рассказами я писать не должен, так что могу себе позволить – вместо художественной – правду жизненную.

 

Так вот, у моей жены есть подружка. Близка. Одна из ближайших. Родом она из Красноярска, но после школы поступила в Черновицкий университет, познакомилась на первом курсе с моей будущей женой, и вот они себе до сих пор ходят друг к другу в гости с тортами и фисташками. А поскольку с тех пор в жизни моей жены появился я, то так автоматически получилось, что это уже и моя подружка. Наша, одно слово.

 

С другой стороны, у моей жены есть еще и дядя. А поскольку это моя жена, то и дядя, опять же, в какой-то степени мой. В смысле наш. Родился он вскоре после Первой мировой войны в украинском селе на территории тогдашней Польши. Поэтому во время Второй мировой ушел в УПА. Поэтому после войны попал в лагеря Красноярского края. О его лісоповальні скитания мы знаем далеко не все: не любит дядя вспоминать те морозные годы. Но что-то однако знаем: про землянку, из которой его, потерявшего сознание от газа, вытащили энкаведисты; о лагерях, в которых он сидел; о место ссылки; и о бунте в зоне, когда политзаключенные голыми руками забили до смерти какого-то изверга-надсмотрщика.

 

Зато наша подружка про своего деда до недавнего времени не знала почти ничего. Знала только, что деда не стало, когда ее мама была совсем маленькой. Наконец узнала и прибежала к нам. Вы уже тоже догадались, не так ли? Так, ее дед работал надзирателем в том лагере, где сидел наш дядя. И именно его бывшие воины, отвечая зверством на зверство, как оказалось, буквально разодрали на куски.

 

Повлияла ли эта информация на наше отношение к подружке и наоборот? Абсолютно нет. Как работница государственного учреждения она общается на работе на украинском, но как этническая россиянка дома пользуется русски: нас это не волнует. Она и с нами обычно разговаривает более удобной для нее родным языком: нам это не мешает. И еще нам все равно, что она думает про Бандеру и Мельника, Петлюру и Скоропадского, Ивана Мазепу и Богдана Хмельницкого. Есть только одна, так сказать, морально-политическое обстоятельство, которое могло бы испортить наши отношения: если бы наша подружка вдруг потребовала от нас соболезнования по поводу лютой смерти ее деда. Но ей такое и в голову не приходит. Просто она четко осознает, что живет в стране, за которую воевал наш дядя, а не в стране, где осуществлял свои вертухайські подвиги ее дед. И этого достаточно – не только для ее украинского гражданства, но и для нашей с ней межэтнической дружбы.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика