Новостная лента

Его или свое?

07.01.2016

 

Ближе к Рождеству лезешь в воспоминания – как оно было со снегом, метелями и сугробами. В шестидесятые и в начале семидесятых. Другими словами, в детстве. А также сразу после него. При этом мошенница-память вытаскивает на показ какие-то исключительно прекрасные заснеженные пейзажи. Не живопись «малых голландцев»? В тех фантомных воспоминаниях снега всегда по выше пояса, на деревьях полно снегирей, а морозы такие, что невольно начинаешь понимать, почему о них говорят «трескучие». И все это вместе называется Праздником.

 

Затем наступают целые годы и десятилетия бесснежья. В условиях нашего урбанистического запустения это ужасно уродливо. То есть не просто ужасно и не просто безобразно, а самое ужасно уродливо. Ежегодно эти переполненные мусорники, фактическое расширение территории отходов на всю территорию нашего существования. С мириадами розвіяних ветром по всему пейзажа старых полиэтиленовых пакетов, пакетов, мешочков. Мусор, который вытесняет жизнь. Вся грязь нашего нехлюйного выживания. То, чего не было в детстве (как утверждает память). И здесь она, возможно, не врет.

 

Но я на самом деле собирался упомянуть о другом. Грубо говоря, я о Боге собирался.

 

Потому было так, что еще одна очень снежная зима выпала нам, кто помнит, в середине девяностых. При этом она была еще и удивительно длинной: началась в ноябре 1995-го, а закончилась в апреле 96-го. Такая то была зима.

 

Как раз накануне Рождества отозвался мастер, которому я заказал балконную раму. Не знаю, на кой мне тот балкон стеклить, но все застеклили (и по сей день, кажется, стеклят), и я поддался. Жить в обществе и быть от него свободным невозможно, говорил один мудрец. Пожалуй, за это я и поддался.

 

Мастер требовал немедленно ту готовую раму у него забрать. А еще настаивал, что он сегодня же ее примоцує на моем балконе. Поэтому я бросил все на свете и побрел снегами из своего далекого микрорайона в его еще дальше. А потом мы все несамовитішу метель, еще более глубокими снегами, двиганили вдвоем ту раму назад до меня. Предполагаю, что было в этом что-то библейское. Несение креста. Те же голландцы, но уже не маленькие, а большие.

 

Работая с рамой у меня на балконе, мастер, степенный и статный мужчина лет за шестьдесят, решил случаю не расточать и задал мне пару вопросов загальноонтологічного содержания. «Вот вы, молодой человек, вообще хоть иногда задумываетесь о то, что в этом мире не все так просто и над нами есть некая высшая сила?» – спросил для начала. Я понял, что передо мной свидетель Иеговы и с этой минуты максимально внимательно поработать над версткой «Перверзии» мне уже не удастся. Но я ответил так, как будто о никакой єговізм ни сном ни духом. «Знаете, – сказал я, – это только для нас с вами, современных людей, стоит вопрос, есть ли Бог вообще есть. А для наших прародителей Адама и Евы такой проблемы не существовало: они Его чуть не каждый день видели так, как вот я вас».

 

Мастера такой ответ немного застал, он закатил глаза, размышляя, но в конце концов сдержанно меня похвалил: «Это хорошо, что вы такое знаете». И тут же исправил: «Адам и Ева не могли видеть Бога. Но они слышали голос Божий». «Какая разница? – спросил я. – Главное, что они не имели сомнений в Его существовании. И мы с вами тоже не должны их иметь».

 

Мастер горячо со мной согласился и в течение следующего часа, не переставая крепить раму, развернул передо мной основы єговістського учение. Он делал это по-простому и по-будничному, не как религиозный деятель или теолог, а как мастер столярно-теслярної дела. Несколько раз я коварно пытался сбить его с пути всевозможными христианскими приемчиками, но он уверенно выруливал. Одиннадцать тысяч праведников, что их будет воскрешено к Жизни Вечной после сокрушительного и справедливого Армагеддона, замаячили на подступах к недалекой уже Сочельника. Одиннадцать тысяч, всего только одиннадцать. И не миллионов, а тысяч. А все остальные сгинут навсегда. Все остальные люди, имеется в виду.

 

«Разве может Бог быть таким злым?» – спросил я, вряд ли замечая, что после христианских начинаю прибегать к атеистических штучек. «Он есть какой есть, – ответил мастер. – Потому что он Бог. Вот вы только подумайте, чего у него имя Иегова?». Я пожал плечами. Сказать мастеру, что на самом деле Ягве? «Иегова, – пояснил мастер, – потому что все, что есть на свете, все деревья, дома, звери, моря, океаны, горы, звезды, а также вы и я, все принадлежит Ему. Все оно Его. И вы Его, и я Его. Вот чего он Иегова».

 

По этих словах, почти одновременно с появлением первой звезды, он и закончил свою балконную работу. Расплачиваясь с ним, я поинтересовался, в их общине празднуют Рождество Иисуса Христа. «Только смерть, – ответил он. – Рождество праздновать нельзя, потому что тогда произошло большое горе и вырезали полно маленьких детей. Как такое можно праздновать?».

 

Я не знал, что на это ответить. То есть я, может, и знал, но не ответил. Когда режут младенцев, лучше помолчать.

 

Старик вскоре ушел к своим, я остался при своих.

 

Оба мы, как на то, остались при своих.

 

Веселых нам все-таки Праздников.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика