Новостная лента

Ей – двадцать шесть

27.09.2015

 

(Леся Украинка. Письма: 1876-1897 / Составления Прокоп (Савчук). А., предисловие Агеевой В. П. — К.: Кладовка, 2016. — 512 с. — Ил. — (Серия «Persona»)

 

Ей двадцать шесть. И она уже устала – «немного мне надоело это одинокая жизнь, особенно это плохо во время слабости: лежишь себе, дивисся в потолок, слушаешь выстрелы бури на море и свист ветра меж кипарисами, а в доме так тихо, а ночь такая длинная…» (из письма к Л.М. Драгомановой, август 1897 г.) (с. 495). Письмо написано в Ялте, Екатерининская ул., дача Лещинского, кв. № 12. Именно здесь несколько месяцев подряд восстанавливает физические силы и душевное равновесие Лариса Косач. После тяжелой зимы, неизлечимой болезни, процедур с тройной дозой йодоформа, «от которых рискуєш сделаться морфіністкою» (из письма к Драгомановых, февраль 1897 г.) (с. 426), еще и «припадка безпамятства с брэдом» (из письма к Л.М. Драгомановой, март 1897 г.) (с. 427). Она приехала сюда. Чтобы снова увидеть море, набравшись его свободы. Она чувствует, что тело способно повиноваться только морю. И это «олимпийское воздуха» заставляет тело двигаться: «я слышу, как весь мой организм на иную гамму строіться под влиянием сего воздуха и моря» (из письма к матери В.П. Косач, июль 1897 г.) (с. 445).

 

Леся Украинка в Крыму, в 1897 г.

 

Морская натура Леси познается в текстах – ли не самым глубоким погружением в родную стихию стал рассказ «Над морем». Текст, в котором исследователи-интерпретаторы почему-то совсем не желали замечать ее, такую беспокойную, страстную, бунтівливу, взволнованный – в волнах самопошуків и самовіднайдень. Женщину Косачівського рода, которая в волне крупнейших внутренних штормов задумывается над своей инаковостью, над своей не-тутешністю. Как и горячая натура Алла Михайловна (эпатажная и немного легкомысленная барышня из «Над морем»), она хочет любить, и одновременно – влюбленная в одиночество, по-детски жаждущая моря и спокойствия, как безымянная нараторка из этого же произведения. А критики себе говорить о диалектических персонажей, антитетичні обиды и тому подобное, и ни словечка – о ней самой. Так, словно этот «титул» инвалида – это все, чего она заслуживает…

        

Море как жизнь: не стоит его бояться. Косач это затямила еще с детства. Чисто по-драгоманівському прониклась мыслью, что «под Дамокловым мечом лучше, чем под паутиной» (об этом повествует в письме к одной из ключевых фигур своего самостановления – дяди М.П. Драгоманова (январь 1894 года (с. 251). Это постоянное чувствование себя под опасностью обозначается на письме – оно отрывочное, фрагментарное, способное вот-вот на самом влиятельном со слов оборваться – «очень это мало, что я делаю и я думаю, что вряд ли я кончу когда хоть половину того, что имею на мысли» (из письма к Н.П. Драгоманова, сентябрь 1891) (с. 156). Она чувствует, как мимолетно меняется его почерк – «от какой, неведомой мне, причине, мой почерк еще хуже, чем был, сделался!!!» (признается брату Михаилу (май 1890 г. (с. 100 – 101). А графологи будут молчать – отдадут право на комментарий медицине: влияние диагноза, что поделаешь?

 

Ее письмо зигзагообразное, хаотичное, балансирующее между вертикалью силы и горизонтальностью бессильности, узалежнене телом, которому захотелось лежать (но как это – знерухомитися, когда в тебе прибоем накатываются волны письма?) – «я теперь и на крыльях летаю, и на четырех лапах лажу (первое в переносном, а второе даже в буквальном смысле)» (к Л.М. Драгомановой, август 1894 г) (с. 295). В состоянии счета каждого шага («ходит мне трудно, якь никто не піддержує» – пишет юная Лариса бабушке (октябрь 1885 г.) (с. 51), Л. Косач даже не догадывается как много пройдет дорог, чтобы в конце концов однажды, после страшной операции в каминном Берлине, вспомнить волынские леса, опечалиться за каждой стежечкою, а потом выпустить туда из ивового пристанища ловкую Мавку – свою жаждущую душу, которая звонко прокричит в неизвестность «Ressurrexi!» (Воскресла!). Лариса Косач произнесла этакое пророчество задолго до 1912 года, года создания «Лесной песни», в письме к брату (май 1890 г.) (с. 99) девятнадцатилетняя девушка говорит о сизифов камень, горы, свое капризное здоровье и музыку, с которой прощается, видимо, навсегда.

 

Едва ли не в каждом письме какое-то кассандрівське предсказания. Какая-то идея-фикс финального превращения. Так, будто платоновская метемпсихоза – не единственная определенность своего присутствия среди уходящего и проходящих. О таком можно рассказать не каждому – «я бы Вам могла рассказать, что то действительно значит жить ростиною, – я знаю то хорошо из собственного опыта» (из письма к Н.П. Драгоманова, июль 1891 г.) (с. 145). Не об этом ли говорит и голос Лукашевої свирели, которой Мавка доверяет свою судьбу? Музыка вновь поселяется в ней (Мавке/Леси), находит себе уголок, где обок боли, чтобы в конце концов слиться с ним в единое мгновение. А пока Барин спит – в лоне ивы, подальше от людей. Должен так.

 

«Увы мне, что я должен таким відлюдком жить…» – пишет Леся Украинка в Г.И. Павлика от 13 октября 1891 г. (с. 160). И в этом ее вина? Здесь – природа, она держит Русалку в объятиях, щиріших, чем Лукашу. Здесь она дома. Лариса Косач отчаянно бросается в пространство вынужденных в-тілеснених странствий, чтобы таки понять, где же ее дом. Одесса-Ялта-Киев-София-Берлин-Сан-Ремо-Тбилиси-Хельван-Кутаиси-Сурами. И это только кусок ее карты. И это только отрывок того, что она почувствовала. Сплошные отрывки. Как нам понять, кто она, наша Леся, с тех кусочков карт и отрывков прочувствованного? «Кажется, мне и моим писанием сужено таки по миру блуждать немало» (из письма к Н.П. Драгоманова, март 1892 г. (с.171). И эти жалобы на свою «бродячую натуру и на то, что частенько (особенно весной) «в теплые края тянет» (с. 173) тесно переплетаются с эпистолярными пассажами о домашней кабинетность, то чрезвычайно стимулирует творчество – «мне нигде так не хорошо, как дома и работа лучше делается […] Еще есть здесь одна вещь, мой столик для писания, что я без него была на чужбине все равно как без рук и без пера» (к М.Павлика, октябрь 1891 г.) (с.161), то наоборот – замыкает на несказанності.

 

Леся Украинка с матерью. Ялта, 1898 г.

 

Где-то там, в затишье родительского дома рождаются сказки о полете. Где-то там рождается Бабочка (одноименная сказка Леси Украинки), для которого ув’язненість в темных стенах погреба (рабочего кабинета?!) как обреченность на статику ожиданий – ужаснее, чем динамическая смерть от прикосновения горящей лампы. Но он летит к свету. Не может иначе. Подобное творческое самосожжение Леся предусмотрела в письме к М.П. Драгоманова (май 1893 г.): «Как бы кто моей фантазии крылья присмалив, то может бы и хорошо сделал, а то она у меня слишком вычурно летает […] Ну, и когда они сами присмаляться, тии крылья моей фантазии…» (с. 178). Резкие повышения температуры тела сигнализировать о самосожжении. Ночные порывы вдохновения у любимой лампы (когда не коптит, конечно) обернутся постоянными спазмами и судорогами. То «толпа образов», что не дает уснуть ночью, то одиночество белого листа настойчиво мучает как болезнь. Исписанные листы – и женщина становится пуста, как котомка. Все тексты – дети. Только роза, и «Голубая роза» колючими снами не дает покоя: среди опустевших залов-пустынь кто-то ее все-таки услышит?

 

Публика – «литературная инквизиция». «А я бы хотела, чтобы меня судили пощирости, не считая ни на мою молодость, ни на молодость нашей литературы» (с. 202) – это уже из словесного поединка Украинка/Маковей. Удивляется сама себе, как это – вкусить славы, с десяти лет попав в поэты, и все же стремиться быть собой, сохранить свою свободу. У Ларисы Косач единственное желание – сохранить свое себе. А «очеловечивание» – это подвиг или крах? – знает только Мавка.

 

Поэтому и фемінне «я» символически и решительно отвечает на маскулинная упреки О. Маковея об авторском опублічнення: «Я все-таки думаю, что всякий человек имеет право защищать свою душу и сердце, чтобы не врывались туда насильно чужие люди, словно в свою хату…» (сентябрь 1893 г.) (с. 213). Пока жив хозяин – не впускать. Хотя иногда для избранных привідчиняти двери. Чтобы увидели ее настоящую модерністку и феміноцентристку, открытую в собственных текстах до наготы, и поняли главное – «не считайте меня за идеал, ибо я не достойна сего, скажу больше, – никто не достоин сего, потому что идеал, это идея, а не человек. Не верьте в мою идеальность, а верьте только, что я Вас люблю» (из письма к А.С. Макаровой от 14 мая 1894 г. (с. 286).

 

Леся Украинка еще с детства выработала свой faiçon d’aimer (не такой контролируемый и гіперопікуючий, как у ее мамы, что «беспощадная к тому, кого любит» (с М.П. Косача, декабрь 1893 (с. 232). Лесина любовь была другой, неземной, необмежувальною, просторной, свободной, немного непостоянной, хаотично неупорядоченной, аморфной, стихийной – как письмо; как море. Ей всегда любилося – как писалось: «моя такая натура, что я должен от времени до времени что-то писать, и не могу даже хорошо себе самой об’яснить, зачем я пишу» (с М. Драгоманова, 29 сентября 1894 г. (с. 315), потому что лучше всего пишется тогда, когда человек «не думает о свое писание» (к А.С. Макаровой, январь 1895. (с. 324). И писание, и любовь – с натуры, а ее (почему?…) «тяжело одмінити». Эта любовь когда достигнет дна ее души, станет жертвой-как-спасением себя самой. А пока, имея чуть более двадцати лет, Лариса Косач только предчувствует такую любовь, и «кажется, не могла бы так пожертвовать себя» (из письма к Н.И. Павлика от 12 февраля 1895 г.) (с. 330), как это до одержимости может Мириам. Конечно, после самой Ларисы в Минске в начале 1901 года. Только женщина-автор так умеет начать собой новое столетие.

 

«Не идеализируйте меня, я по-настоящему говорю, что я этого боюсь, я уже раз падала с пьедестала, сделанного помимо моей воли» – читает М.И. Павлик в одном из писем от Леси Украинки (февраль 1895 г.) (с. 342). Ей хочется простоты: перечитывать Нансена, лежать над морем, писать, листать Мюссе, слушать романс «Posa la mano sul mio cor» («Положи руку мне на сердце» (итал.). И горбатая пианистка Настя Гриценко из «Громких струн» – не сама она, что стремится музыки, любви, взаимности чувств?.. А на тебя смотрят, смотрят…и молчат.

 

Ну, ничего, спасает разве что письмо. И морфий. Но письмо все чаще делается горизонтальным – не летит, не несется ins Blau (голубой): «ходит я еще обычное совсем не могу, даже подняться без посторонней помощи» (из письма к родителям от 15 мая 1897 г. (с. 436). Наконец, из Киева – до Ялты. С суши к воде.

 

Оксана Старицкая, Леся Украинка, Ольга Косач. 1896 г.

 

…Ей двадцать шесть. И она знает, что «море куда добрее людей». И то, что ее давнее желание, высказанное в письме к М.И. Павлика от 24 июля 1895 г., то есть за два года до поездки в Ялту, понемногу начало превращаться в реальность: «а залезть так на місіаць, на два в какую нибудь такую трушчобу, где ни души знакомой не было и даже где не пишут и не получают писем, и там бы засесть, или крашче залечь и закамяніти, а потом уже вернуться на свет, да и за работу» (с. 366). Труднее всего, наверное, было бы совсем не писать и не получать писем. Хотя Леся Украинка беспричинно и повсеместно заявляет, что не умеет их писать – не хватает эпистолярного таланта». А еще замечает: «не умею писать, не получив ответа на предыдущее письмо».

 

Молчание настораживает. И, пожалуй, единственное, чего она будет избегать всю свою жизнь – пустого молчания. Не боли, не одиночества, не разлуки. Ее ничто так не страшна, как тишина. Даже близость смерти.

 

…Хорошо, что молчание-таки возбуждено. С 1978 года, времени выхода в свет эпистолярного десятый том академического дванадцятитомника произведений Леси Украинки, это молчание стало застывшим и холодным, как и стояние этой женщины на холодном монументальном пьедестале. Вынужденное стояние. Вынужденное молчание, потому что якобы уже все известно и проговорено. Почти сорок лет в тишине. И вот – Лесины письма бабочками летят к читателям, чтобы сгореть где-то там, возле лампочек сердечных мембран. «Эту книгу можно увлеченно прочитать и как исповедь, и как писательскую биографию, и как семейную хронику» – отмечает в предисловии Вера Агеева. Потому, как добавляет составитель Валентина Прокоп (Савчук), Лесина «эпистолярное наследие, не менее весомая и интересная, чем тексты, написанные для публикации, до сих пор малоизвестная широкой общественности и нередко воспринимается как сфера для узкого круга профессиональных исследователей». Но… Мы все знаем ее как фотографию в школьной хрестоматии. Мы ее «изучили», измерив своим рацио гордый постамент. И не коснулись ее текста между строк – когда она наедине сама с собой. Хоть каждый лист имеет определенного адресата.

 

Одна часть этих писем – автографы и выверенные копии из отдела рукописных фондов и текстологии Института литературы им. Т.Г. Шевченко НАН Украины, другая – эпистолярные тексты из Отдела рукописей Львовской национальной научной библиотеки Украины им. В. Стефаника и Славянской библиотеки в Праге при Национальной библиотеке Чехии. Все тексты представлены на языке оригинала, без купюр.

 

Эта книга завершается двадцать шестым годом Ларисы Косач. Впереди еще шестнадцать. Может, самых тяжелых и самых тревожных – где много произведений, немало людей, городов, мест, мыслей и слов. XIX век медленно приближается к горизонту, как солнце на морском побережье. Успела таки устать, хотя «еще заранее укладываться спать, солнце еще высоко, а день длинный, а ночь будет еще длиннее. А я боюсь чтобы меня ночь не захватила на середине дороги, и мне обидно, что те дураки лета так быстро уходят» (из письма к Н.И. Павлика, от 28 июля 1891 г.) (с. 149).

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика