Новостная лента

Этапы Франко эволюции. II

27.01.2016

(первую часть смотрите. здесь)

 

Второй этап. В конце Франко, как впоследствии сам публично признался в статье «Wie ich dazu kam? (Eine Erinnerung)» [«Как это произошло. Воспоминание»] (Die Zeit. — 1903. — № 167), «стал социалистом» под «решающим влиянием» известных писем Драгоманова в редакцию «Друга» 1875 г. (№ 11. — 1/13.VI) и 1876-го (№ 5. — 1/13.III; № 13. — 1/13.VII; № 14/15. — 24.VII/5.VIII), других его публикаций, частной переписки с ним, а также брошюр Лассаля [т. 34, сек. 373]. Сыграло роль и тогдашнее ближайшее социалистическое окружение Франко (Михаил Павлик, Остап Терлецкий).

 

В письме к Драгоманову от 2 ноября 1876 г. Павлик уже сообщал, что Франко «бы не узнали»:

 

«Он хотел было відобрати себе жизнь, что такое [то Есть: незгідне с теперешним его переконанєм. — Прим. М. Павлика к публикации письма] вперед думал и писал <…>. Тот человек, что говорил мне тогід: “я не думаю писать по-хлопськи, за мужиков и для мужиков”, теперь совсем перевернулся, можете увидеть из “Друга” (псевд. Мирон***)»1.

 

Почему же, однако, Франко не остановил свой выбор во Львове на народовцях? Определенные основания и возможности у него для этого были, ведь из гимназии он вышел, повторю, отчасти украинофилом. В то же время по полученной гімназійною образованием (изучая Библию, античную, германскую и польскую литературы, пропедевтике философии) Франко тяготел к общечеловеческим идеалам. Образование и воспитание на книжных человеколюбивых вартощах христианства, Просвещения и романтизма облегчили Франко восприятия социалистических идей с их общечеловеческой основой, источники которых достигали Нового Завета и которые формировались в эпоху Просвещения. Социализм порывал мечтательного юношу на широкие мировые просторы, а народники не были такими крылатыми, наоборот, казались слишком приземленными. Те вартощі, что их отстаивал проводник народников Владимир Барвинский, выдавались Франко каким-то старосветским консерватизмом, загумінковим ограничением. Зато социалистические и федеративные идеи, что их так настойчиво пропагандировал Драгоманов, захватывали глобальной вселюдською перспективой. Это хорошо видно из Франко поэзии и публицистики на рубеже 1870-1880-х гг., проникнутого вселюдськими идеалами. И все же Франко, который вышел фактически из простонародья и находился во Львове отчасти в народническом окружении и пронимался национально-патриотической атмосферой Шевченковских вечеров, спектаклей Русского народного театра (при обществе «Русская Беседа»), народных глаз и других торжеств и мероприятий галицких украинцев, не мог не восхищаться и украинским национальным патриотизмом — и это также отразилось на его тогдашней поэзии. Он оказался на перепутье между народовцем Владимиром Барвинским и социалистом-федералистом Драгомановим2.

 

Рискну предположить: если бы Франко начал свой творческий путь десятилетием раньше — в 1860-х гг., когда народники были на подъеме, находясь под сильным влиянием литературного и национально-культурного возрождения в подроссийской Украине конца 1850-х — начала 1860-х гг., он бы, найпевніш, присоединился к ним и стал бы одним из их видных деятелей. В конце 1870-х гг. его привлекла иная перспектива.

 

Поэтому на втором этапе (где-то с августа или осени 1876 г.) Франковыми ориентирами становятся позитивизм, «социалистически-федералістичний» радикализм («громадівство») Драгоманова, теория «научного социализма» Маркса, Энгельса и Лассаля3, а в литературе — эстетика и практика европейского, прежде всего французского, натурализма, русский и английский реализм. Это и есть второй Франко.

 

Самый ранний Франко (первый и поначалу второй) преимущественно подражательный, освоювальний и ретрансляторний. Его мыслительные и творческие усилия направлены на освоение, адаптацию, обработку и переработку источников и образцов. Он еще не имел жизненного опыта и не мог делать собственных основательных выводов. Ему не хватало жизненных наблюдений и знания реальности. Он много начитувався и на книжных знаниях развивал свои теоретические взгляды, свое (а на самом деле чужое) видение мира. Его мировоззренческие представления имели более отвлеченный, книжный характер, чем содержали оригинальные мысли. Свое было разве в том, что Франко додумывал суждения других, дополнял и модифицировал прочитанное, в конце концов, не во всем соглашался с Драгомановым, а также с марксівським и лассалівським трактовками социализма. Впоследствии в автобиографии, изложенной в письме Драгоманова 26 апреля 1890 г., Франко признался о своих убеждениях 1877 г.: «<…> я был социалистом по симпатии, как мужик, но далек был от понимания, что такое научный социализм» [т. 49, с. 245]. Он часто проявлял себя как несравненного эрудита, популяризатора тогдашних европейских философско-исторических, философско-естественнонаучных, общественно-политических, социологических, эстетических и других взглядов и открытий, распространял их путем переводов и собственных научно-популярных и публицистических работ. По Франковым признанием в речи на 25-летнем юбилее творчества (30 октября 1898 г.), он заботился о том, чтобы как можно больше «с чужого культурного добра» стало «нашим добром», поэтому «старался присваивать нашему народу культурные достижения других народов и знакомить других с его жизнью» [т. 31, с. 309]. А в автобиографическом письме к Агатангелу Крымскому от 26 августа 1898 года. в порыве откровения (откровенно писал также о своих «сношениях с женщинами» и с Драгомановым) Франко признался, кем осознает себя как ученый и публицист:

 

«В науке и публицистике я был и, пожалуй, все буду только дилетантом. Меня тянет сюда и туда, я стараюсь познать сие и то вопрос, а когда берусь писать о нем, так это главным образом для того, что никто более компетентный о нем не пишет. Я больше популяризатор, чем оригинальный ученый. <…> Я <…> розбуджую интерес к поднимаемым мной вопросам у людей, что до сих пор и не подозревали сих вопросов. Для Галичины это достаточно много» [т. 50, с. 115].

 

Такое слишком критическое осознание себя как «дилетанта» и «более популяризатора, чем оригинального ученого» было своеобразным толчком для самого себя до более самостоятельного познания мира и осмысление человеческих знаний.

 

Второй Франко на первых порах тоже был книжный, притом даже тогда, когда прибегал к изображению жизненных реалий — в произведениях «бориславского цикла» и «детских» рассказах, построенных на автобиографическом материале. В них он все равно выходил «из доктрины», то есть с книжных эстетических принципов и литературных образцов, прежде всего установок Драгоманова, социалистических убеждений, реализма Чернышевского, Льва Толстого, Диккенса, натурализма Золя [т. 34, сек. 373]… Оригинальное творчество развивал на определенных идеологических и литературно-эстетических основах. Вроде «научного социализма» в 1880-х гг. обосновал и практически реализовал концепцию «научного реализма». К изображению народа, простонародья, жизненного «дна» Франко пришел из книжных образцов, с теоретических ориентиров (хотя материал брал из самой жизни, в том числе собственного).

 

Молодой автор «детских» рассказов под влиянием социалистических убеждений и эстетики критического реализма, которая ориентировала писателей преимущественно на обличение социальной действительности ради ее изменения, тенденциозно подбирал факты и сгустил краски. Еще 26 апреля 1890 г. в автобиографии, посланной Драгоманову, Франко, отстаивая правдивость своих «новелл», утверждал, что «почти все они показывают настоящих людей», которых он некогда знал, действительные факты», на которые он «смотрел или о которых слышал от свидетелей», поэтому «в таком понимании все они доли» его «автобиографии» [т. 49, с. 251-252]. Именно потребностью подчеркнуть правдивости (реализме) рассказов, объединенных в сборник «В поте лица», к которой Драгоманов писал предисловием (вышла того же 1890 г.), обусловлено акцент на их автобіографізмі.

 

Однако зрелый и поздний Франко глубже понимал литературное творчество — не так как правдивое изображение (отражение) действительности, а как художественную условность, и был настроен уже не на «именно обнаружения ненормальностей жизни, но прежде всего нахождение поэзии и красоты в том нормальном жизни, которое складывается у людей разных слоев, и выявления порывов и соревнований до исправления жизни» (статья «Заметки к автобиографии»: Воскресенье. — 1912. — № 9. — 3.III) [т. 39, сек. 44]. Поэтому в статье «В интересах правды» (Учитель. — 1913. — № 3) ранним «автобиографическим рассказом» Франко противопоставил значительно позже рассказ «Под оборогом», лишено обличительного направления (датировано: 18-22 января 1905 г.; первая публикация в сб. «На лоне природы и другие рассказы», 1905), — «может, самое интересное из них всех, которое дает, правда, неполный, но в значительной частые правдивый образок с моих детских лет, еще пока я пошел в школу» [т. 39, сек. 229].

 

Примечательно, что впоследствии в «Предисловии» к своему сборнику «“Малый Мирон” и другие рассказы» (1903) зрелый Франко заметил: « < … > < … > в <…> рассказах сего томика автобиографический элемент выступает довольно живо, то все-таки не можно <…> принимать их без оговорок как части моей автобиографии, потому что у всех кроме автобиографического элемента имеются также явные артистические соревнования, добивались определенного группировка и освещение автобиографического материала» [т. 34, сек. 457]. Иначе говоря, речь шла о тенденциозное (доктринальное) художественное представление воспоминаний с детских и школьных лет. Показательно также, что в статье «Заметки к автобиографии», датированной 27-29 февраля 1912 г., поздний Франко ревизировал себя самого раннего, настаивая, что его «детские» рассказы (большинство из них написано 1879-начале 1880-х гг.) есть не так правдивым образом «школьной действительности» или его школьного детства, как литературной условностью, ключом к человеческой (и его личной) психологии («имеют, несмотря на автобиографическую основу, все-таки преимущественно психологическое и литературное, а не историческое и автобиографическое значение» [т. 39, сек. 38]), поэтому и должны рассматриваться как явления психологические и автопсихологічні (точнее сказать, психоаналитические) и эстетические (их обусловлено, как знаем, эстетикой натурализма и критического реализма, которая ориентировала писателей преимущественно на обличение социальной действительности). В статье «В интересах правды» Франко еще раз подчеркнул, что в его «будто автобиографических рассказах о малого Мирона <…> действительно содержится нечто автобиографическое, но далеко больше чисто литературного» [т. 39, сек. 229].

 

Относительно художественного развития Франко, годится процитировать удивительно проникновенного Николая Евшана, который справедливо усмотрел «эволюцию Франко» в том, что «он перестал быть и Джеджаликом, и Мироном, а стал таки Франком»⁴. Джеджаликова творчество (этим псевдонимом подписаны ранние поэтические и прозаические произведения, переводы и статью «Словечко критики», напечатанные в 1874-1879 гг.) «мало оригинальна и продуктивна в высшем стоимости»⁵, но и творчество Мирона «чистых, ярко индивидуальных тонов <…> не имела, хоть в украинскую литературу в Галичине внесла новую свежую струю»; в ипостаси Мирона «как творческая индивидуальность Франко не развился еще полностью не растаял на свою почву»⁶. По этому подписью опубликовано, начиная от стихотворения «Наемник» в «Друзья» за 15/27 октября 1876 г., поэтические и прозаические произведения, переводы и статьи в галицкой прессе 1876-1878, 1881-1886, 1888 гг., спорадически в 1891-1892 гг., а также в «Киевской Старине» 1887-1894, 1896, 1898 и 1899 гг. По Франковым признанию (в письме от 18 января 1909 г. до редактора издательства «Herders Konversations Lexicon»), «обстоятельства заставляли» его подписывать «свои материалы» в «Киевской Старине» «Мирон» или только «***» [т. 50, с. 367]. Речь шла, очевидно, о российской цензуре, для которой фамилия Франко было нежелательным. Поэтому эти подписи в «Киевской Старине» 1890-х гг. были вынужденными. Фактически творчество Мирона охватывает публикации в галицкой прессе 1876-1878, 1881-1886, 1888 и 1890-1891 гг. (единичные перепечатки под этим псевдонимом в школьной читанці 1897 г. не стоит брать в расчет).

 

За Євшаном, только во втором издании сборника «С вершин и низин», в котором помещен цикл любовных стихов «Увядшие листья» (более поздний «Первый клок»), «добывается Франко тона на свои, личные, решается говорить о своей драме. И здесь только можно говорить о Франко как индивидуальность творческую»⁷. Этот процесс связан с усилением личностного струи в Франковій творчества, в целом суб’єктивізацією его поэтического и шире — писательского самовыражения. Дальнейшими вехами «кристаллизации Франка как індивідуальности творческой»⁸, что длительная, за Євшаном, од начале 1890-х гг. в 1898 г. и особенно виявнилася с середины 1890-х, стали поэтические сборники «Увядшие листья» (1896) и «Мой Измарагд» (1898)⁹. Эволюционировав от «научного реализма» к личностно окрашенного модернизма, Франко «полностью спрятал свою самостоятельность»1⁰.

 

Я бы все-таки сказал, что начало перелома в Франковій поэзии знаменовали уже некоторые стихи из цикла «Тюремные сонеты», составленного в львовской тюрьме «Бригидках» 7 сентября — 4 октября 1889 г. (эти сонеты помещен во втором издании сборника «С вершин и низин»: три — «Нет, не любил на свете я никого…», «И довелось мне за это страдать!..», «Когда в сонетах Данте и Петрарка…» — в цикле «Вольные сонеты», остальные — в цикле «Тюремные сонеты»). Написаны в экстремальных условиях (как и «казематные» и засланчі поэзии Шевченко), эти гениальные сонеты, несмотря на традиционную жанровую, строфічну и ритмическую форму, насквозь оригинальные: сочетают бытовой натурализм (характеристическое и остроумное изображение тюремных «декораций» [т. 1, сек. 155], арестантских будней и «тюремной культуры» [т. 1, сек. 162]) и фантастическую условность, предметность и культурологические (библейские, мифологические и т. п) и исторические аллюзии, автологічну и символическую образность, репортажный стиль и лирическую рефлексию, политические и моральные инвективы, художественный психологизм и философские размышления, сарказм и иронию, тюремный еврейский, украинский и польский типаж и «страшливі» сонные видения с историческими фигурами-«привидениями» (підцикл «Кровавые сны» [т. 1, сек. 170-172]).

 

Главное же не в том, что Франко, вопреки «естетикам», смело и естественно взялся «в сонеты комкать» «грязь» тюремной «клоаки», как полемически заявил он в сонете IX (17 сентября) [т. 1, сек. 155], а в том, что своеобразный «казематний» дневник в сонетній форме выносит на яв «безумия, муки, в разы» «вольного духа» заключенного поэта [т. 1, сек. 158, 159], его экзистенциальные страдания, «вопль отчаяния» [т. 1, сек. 154]. Заключение и в первые годы ссылки пробудили в Шевченко экзистенциального лирика, Франко аресты тоже обостряли его авторефлексії, личностное экзистенциальное мировосприятие, особенно этот третий арест, который был, по Франковым признанию (в письме к Драгоманову от 23 ноября 1889 г.), самый тяжелый из всех: «Меня самого тюрьма сим вместе страшно придавила. Я думал, что сойду с ума, хотя сам не знал, что именно меня так болит» [т. 49, с. 219]. Больше всего поражает автопсихологічний сонет «Нет, не любил на свете я никого…» (2 октября 1889 г.), в котором лирический герой ставит кардинальные экзистенциальные вопросы, обращенные к самому себе:

 

Или самолюбия в мни замного стало,

Или творческих сил живых было мало?

Или путь жизни меня фальшиво вел? [т. 1, сек. 149]

 

В предыдущем стихотворении под тем же названием (датировано 6 сентября) «додумавсь ум болющий» лирического героя к тому, что его увлечения были книжными, призрачными: «<…> сердце, словно улитка в шкаралющі, / Не корячилось от прикосновения живого»; «Лишь призраки, а не живые существа, В жизни я любил и за ними шел» [т. 2, с. 409].

 

Выходы в екзистенціали сомнения и переоценки собственной личности и выбранного пути виявнювали призвістки рождения нового Франка. Этот исповедальный сонет (в обеих разновидностях) был своеобразной авторевізіоністською репликой на ранние стихотворения «Земле, моя всеплодющая мать…» (1880) и «Vivere memento» (14 октября 1883 г.). В первом — своеобразной языческой молитве — поэт умолял землю-мать: «Дай теплоты, <…> / к людям безграничную будит / Чистую любовь!» [т. 1, сек. 28]; во втором вдохновенно декларировал: «Люди, люди! Я ваш брат, Я для вас советов жить <…>» [т. 1, сек. 36].

 

Тяжелое душевное состояние узника оприявнено также в исповедальном стихотворении «Нет, вдуріти придется…» (27 сентября 1889 г.) — в нем лирический герой, «чтобы не ритись в собственной грудь, / чтобы забыть невольний состояние, / не бередить давних ран», рвется «В край чудесный, в край казочний», где добро всегда побеждает зло, а правда — ложь [т. 2, с. 411-412]. И все же выходы из социального измерения в экзистенциальный в тюремной поэзии Франко сентября — октября 1889 г. еще единичны. Гораздо больше их будет в «Третьем пучка» «Увядшие листья».

 

Движение к психологической индивидуализации Франко творчества уже заметен также в семейно-психологической (и автопсихологічній, с явными признаками символической автобиографии) драме «Украденное счастье» (написана в 1891, окончательная редакция 1901), а также в семейно-психологической повести «Для домашнего очага» (написана на польском языке в ноябре 1892, на русском — 1893, первая публикация 1897).

 

А в политико-философском плане ревизионистской репликой на ранней антимонархическое стихотворение «Беркут» (22-24 октября 1883 г.) — аллегорию предсказания кровавого революционного самосуда, что его совершат «стрелков стосот» над «царем»-деспотом [т. 1, сек. 63], — стало стихотворение «Когда в сонетах Данте и Петрарка…» (24 сентября 1889 г.):

 

Нам, земледельцам, что с мечом начать?

Прийдесь новую сделать перекову:

Патриотический меч перековать

На плуг — обліг будущини пахать,

На серп, чтобы рожь жать, основу жизни,

На вилы — чистит конюшню Авгійову. [т. 1, сек. 150]

 

Вместо революционного чина поэт в духе позитивистских установок на культивирование органического труда пропагандирует культуротворчу деятельность в различных сферах украинского национального жизни, основную производительную силу которого составляют крестьяне (в стихе — «земледельцы»). Это было принятие драгоманівських установок по заключению Михаила Мочульского, «стать последовательным марксистом» в 1880-х гг. Франко не дал влияние Драгоманова, чьи идеи — опора на рабочий класс, а на крестьянство, и ориентация не на революционный, а на эволюционный путь общественного развития — стали «ведущими идеями Франка»11.

 

Правда, в полемическом сонете «Прошло время мучений? Ложь! Или же давнее время…», написанном два дня раньше (22 сентября), автор, сам страдая от тюремной неволе, импульсивно устами «жертв» российского самодержавия и прочих деспотичных режимов обращается к «трусливих» современников с «мягкими сердцами» с воинственным призывом: «Не м’якніть без времени! Закаляет силы! / Гоніте зверя, бейте, рвите зубами!» [т. 1, сек. 172]. Так в помыслах и чувствах поэта на протяжении 1880-х гг. виважуються целесообразность и перспективность насильственных и ненасильственных методов борьбы с репрессивной властью.

 

Все же 1890 г. выходит Франко сборник «В поте лица. Образки из жизни робучого люда», которая, вкупе с реалізмоцентричним «Передним словом» Драгоманова, еще полностью лежит в русле второго этапа.

 

_________________________

1 Там же. — С. 96.

2 См.: Нахлик Есть. Иван Франко между Михаилом Драгомановым и Владимиром Барвинским / Евгений Нахлик // Слово и Время. — 2016. — № 8. — С. 30-42.

3 О Франко захвата на рубеже 1870-1880-х годов. марксизмом-енгельсизмом свидетельствуют призывы в его тогдашних письмах и трудах, а также его переводы первых глав из «Анти-Дюринга» Энгельса и главы из «Капитала» Маркса (см.: Возняк М. Раздел Марксового «Капитала» в переводе Франка // Культура. — 1926. — № 4-9. — С. 54-87; М Возняк. Энгельс в Франковом переводе // Там же. — С. 91-118 [перепечатка: т. 45, с. 467-497]).

М Евшан. Иван Франко (Очерк его литературной деятельности) // М Евшан. Критика. Литературоведение. Эстетика / Николай Евшан ; составление, предисловие и примечания Натальи Шумило. — К. : Основы, 1998. — С. 142.

Там же. — С. 137.

Там же. — С. 142.

Там же. — С. 143.

Там же. — С. 142.

Там же. — С. 143-144, 146.

1⁰ Там же. — С. 148.

11 Мочульский М. С последних десятилетий жизни Ивана Франко (1896-1916) // Мочульский М. Иван Франко : Студии и воспоминания / Михаил Мочульский. — Л. : ВЦ ЛНУ им. И. Франко, 2005. — С. 59.

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика