Новостная лента

Этапы Франко эволюции. III

06.02.2016

(предыдущую часть смотрите. здесь)

 

Определить границу Франкового перехода от второго к третьему этапу достаточно проблематично. Стоит проследить определенные вехи, которые знаменовали этот переход в различных сферах Франковой деятельности. В «лирической драме» «Увядшие листья» «Первый клок» датировано 1886-1893 гг. Явно модернистский стих «Призрак» (последний, ХХ в «Первом пучка», если не считать «Эпилога») написано, по авторской датировке, в Вене 6 ноября 1892 г. Однако отчетливо модернистские стихи составили преимущественно «Второй пучок» и особенно «Третий пучок», датированные в соответствии 1895 и 1896 годом. Поэтому в художественном творчестве третий Франко выразительна в 1895-1896 гг.

 

Показательно также стихотворение «Три судьбы», составленный 27 мая 1895. и при жизни автора не печатный. В нем Франко подытожил почти 39 лет своей жизни, с горечью осознавая, что юношеские порывы сменяются разочарованием. В художественно-условном (мифологическом) мире стихотворения первая богиня-Судьба дала ему при рождении «талант яркий», «живой ум» и «зрение пылкий»; вторая — «богатый клад чувств, / Желание правды неструджене, / Желание свободной жизни», «фантазию многоплодну» и «благородную гордость» [т. 2, с. 433]. Зато «третья, злобная старуха» [т. 2, с. 433], подсунула такой «даруночок», «пышные дары» ее предшественниц будут для новорожденного «гирш тяжелой муки и кары» [т. 2, с. 434] (а как известно, в славянской, античной, романской и германской мифологиях из трех антропоморфізованих существ — так называемых дев судьбы, которые приходят к жилищу, где родился ребенок, и по очереди предсказывают ей судьбу, решающее значение имеет пророчество третьої1). Она ехидно возразила слишком щедрым «сестрицям»: «И что это вы какого-Данта, Гете Или Шелли <…> хотите сделает?» — и изрекла ему свой «приговор неизбежен»:

 

Любой русином и холопским сыном!

 

Талант твой будет рвать тебя

Люди, в водоворот жизни могучий,

В крупных дел и намерений ігрисько,

И рождения и мой приговор неизбежен

Тебя по пояс загребет

В болото топкое, в хлопот муравлисько.

 

Тот зарід силы, что искрится в тебе, —

Нет, ты не розів’єш его как следует.

Без упражнений, без соревнований, как в гробе,

Его задушит твой недотепистый род.

Твой ум хоть будет вечно рваться

Света, правды и добра,

И овк слаба добраться

 

К той течения, которая

Его бы оплодотворила на рост,

Ему дала бы собственный смысл,

Яркую создала бы индивидуальность,

Дала бы форм, оригинальность мыслей.

 

Это не для тебя, сынок мой!

Ты будешь по чужим следам все гнаться <…> [т. 2, с. 434].

 

Мучительное осознание Франко, что ему не удается в галицко-русских условиях реализовать свои далеко идущие замыслы, вершить «великие дела», в полной мере развить свой литературный талант, свою творческую «индивидуальность», постичь такого уровня, чтобы не «по чужим следам все гнаться», а наполнить произведения «собственным содержанием», явить «форм, оригинальность мыслей», свидетельствовало творческий и возрастной кризис почти сорокалетнего поэта, которая, однако, делала его переход к новому этапу мышление и созидание — более самостоятельного и оригинального. Уже само осознание недостаточного развития своей индивидуальности, замалої оригинальности (надо сказать, довольно утрируване у Франка, очень требовательного к себе и другим), его переживания по этому поводу, сетование на судьбу за свою недостаточную самореализацию были признаками самостоятельного критического мышления и предпосылками для творческого роста.

 

Третий Франко — это Франко-ревізіоніст приобретенной им книжной культуры. Среди его нравоучительных «Строф», помещенных в сборнике «Мой Измарагд» (1898), есть знаменательные 11-и и 20-и:

 

Не привыкай утертими тропами

Идти за вторым слепо, как в дым,

Потому как станут пастухи волками,

Надо овцам пастись самим. [т. 2, с. 201]

 

Кто собственного ума не имеет,

То из книг не получится ум ему; [т. 2, с. 202]

 

В першодруці строфы 11-й, составленной, как свидетельствует дата в автографе, 27 января 1895 года.2, вместо «утертими» было «незвісними»3. В первоначальном варианте подчеркивалось: не давайся водить слепо невесть куда, зато в измененном варианте акцентировано на том, чтобы не ходить за кем-то чужими тропами, то есть сильнее подчеркнута необходимость прокладывать собственный путь.

 

Показательно, что в автобиографическом рассказе «Горчичное зерно (Из моих воспоминаний)» (написано 1-3 мая 1903 г., первая публикация в сб. «“Малый Мирон” и другие рассказы», 1903) Франко устами любительского поцінувача изящной словесности Лимбаха, вспоминая разговор с ним в далеком 1877 г., расправляется со своим тогдашним литературным кумиром Эмилем Золя: «Тот господин Золь… <…> хорошо пишет <…>. Но он злой! Он лютый! <…> Кождый его описание — то бомба. Кождый диалог — то нож в сердце. Чего он так злится на весь мир?» [т. 21, сек. 330]. На то время (начало ХХ ст.) натуралистическое или реалистичное разоблачения социальной действительности перестало быть ориентиром для Франка. Далее, пересказывая ему наставления старого Лимбаха, он, собственно, актуализировал для себя, зрелого, на выход из-под влияния Золя и настраивал себя на оригинальное творчество: «<…> без надобности вы беретесь следовать того господина Золя! Без потребности. Он не доведет вас до добра, ищите своей собственной дороги!» [т. 21, сек. 331]. Новые произведения Франка 1895 — начале 1908 гг. дают основания идентифицировать их с такими проявлениями раннего украинского модернизма, как декадентизм, символизм, міфологізм, неоромантизм, импрессионизм, сюрреализм…

 

Конечно, и во второй период у Франко были более или менее оригинальные произведения, которые стали знаковыми для его творческой индивидуальности, его «духа печати» («Каменщики»; «Гимн» — «Вічний революцйонер…» — осовремененная, в духе социальной революции, под влиянием марксизма-энгельсизми, а также Герцена и Чернышевского, интерпретация романтического образа Духа Вечного Революционера Словацкого; поэзия «Поединок», 1883; криминально-психологическая, этико-философская повесть «На дне»⁴), а в третьем он также развивал художественные тексты на книжных источниках («Мой Измарагд», «Лис Никита», «Моисей» и др.). По воспоминаниям литературоведа Андрея Никовского, в разговоре с ним в Одессе в 1909 г. поздний Франко отстаивал правомерность и полезность для украинского писательства заимствований из других литератур: «Занимать хорошие вещи — то не стыдно. Та то культурный багаж. <…> И подержание оружие вращалась временем на оборону українщини, а собственные произведения забывались, как бесполезны в определенных обстоятельствах»⁵. Все же, приобретая жизненной зрелости, третий, вершинный Франко стал более оригинальным в литературном творчестве и философском постижении мира.

 

Со второй половины 1890-х гг., мысля самостоятельнее, Франко более вдумчиво и глубже вникал в проблемы общественного развития, эстетики и психологии творчества. Под конец 1880-х гг. он был больше драгоманівцем, чем марксистом, и на этой почве столкнулся в начале 1890-х с «молодыми» радикалами, которые считали себя марксистами, а не драгоманівцями. Основания, по Франко поддержки, Русско-украинской радикальной партии (РУРП) в октябре 1890 г. отнюдь не означало нового этапа в его деятельности. Это было закономерное продолжение в ней социалистически-радикальной периода конца 1870-х — 1880-х гг. От основания РУРП появились новые формы политической активности Франка: развитие легальной политической партии, ее прессы, полемические публицистические выступления на ее страницах, участие в устных, листовних и публичных дискуссиях с однопартийцами, в партийных собраниях, народных сходах и выборах Галицкого краевого сейма и Государственного Совета в Вене, но идеологические ориентиры Франко своей сути поначалу не изменились.

 

В политико-философских взглядах ключевой для Франкового перехода от второго к третьего этапа стала смена акцентов (приоритетов) в соотношении социального и национального — с первого на второе. Эта смена охватила длительный переходный период, растянувшийся на целое десятилетие 1890-х гг. Начался он от дискуссий над программой вновь созданной радикальной партии в начале октября 1890 г. и завершился второй половины декабря 1899 года. Франковым переходом от РУРП к только что основанной национально-демократической партии (УНДП). При этом 1890-1895 гг. — это промежуток времени, когда «молодые» радикалы-государственники (Вячеслав Будзиновский, Юлиан Бачинский, Владимир Охримович, Иван Гриневецкий, Евгений Левицкий и др.) наступали, настаивая на внесении в партийной программы постулатов о украинскую самостоятельную державу (в далекой перспективе) и национально-территориальную автономию украинцев Восточной Галичины (в близкой перспективе), а «старшие» радикалы-федералисты (Павлик, Франко) защищались, отстаивая совместную польско-украинскую территориальную автономию всей (Восточной и Западной) Галичины и получения прежде всего социальных прав.

 

Драгоманов и этого пятилетия имел значительное влияние на Франка. В письме от 12 февраля 1907 г. к Людмиле Драгомановой, вдовы своего бывшего наставника, Франко признавал: «Я <…> верил в его великий ум, его привязанность и желал идти по его указаниям: я предпочитал терпеть незаслуженные упреки и упреки, потому что в тех темных временах не видел никого другого, кто бы мог быть мне проводником для выработки моего мировоззрения» [т. 50, с. 313]. Именно Драгоманов дал окончательное название Франковом журнала 1894-1897 гг «Жите и Слово» (Франко предлагал назвать его «Живое Слово»)⁶.

 

Судьбоносными вехами в Франковом жизни стали смерть Драгоманова в июле 1895 г., IV съезд РУРП во Львове 29 декабря 1895 г., на котором под председательством Франка, но без выражения им своей позиции принято внести к партийной программы императивное формулировка Бачинского полную политическую самостоятельность русско-украинского народа, наконец, выход в начале 1896 г. книги Бачинского «Украина irredenta (по поводу эмиграции): Общественно-политический скіц» (Львов, 1895). Драгоманов фактически был не только мировоззренческим наставником Павлика и Франка, но и идеологическим надзирателем над ними. После его смерти Франко мог высказываться свободно, без оглядки на то, что скажет авторитарный софийский идеолог.

 

Собственно, переломным моментом, от которого в философско-историческом мышлении Франка началось смещение акцентов от общечеловеческого и социального национального, стала его рецензия на книжку «Украина irredenta» Бачинского, написанная в начале 1896 г. и опубликована в шестом номере журнала «Жизнь и Слово» за 1895 г., изданном в конце весны 1896 г. Чувствителен к духу времени, Франко с интересом и благосклонностью отнесся к обоснованной в книге идеи исторической конечности получения украинского самостоятельного государства, зато, избавившись тогда молодецкой зависимости от марксизма, критиковал социал-демократическое доктринерство Бачинского, который шел «по предводительством» Маркса, Энгельса и Каутского [т. 53, с. 552, 555]. Таким образом, в изменении Франковых взглядов на возможную и целесообразную форму украинской государственности (собственно, в его теоретическом принятии идеи национального государства) переломным можно считать начало 1896 г.

 

Показательной относительно примата национальной идеи (вместо социалистической) у третьего Франка является также перемена его отношения к Шевченкового произведения «И мертвым, и живым, и нерожденным землякам моим в Украйне и не в Украйні моє дружнєє посланіє». В упомянутой рецензии на «Хуторну поэзию» Франко Кулиша попутно раскритиковал знаменитый Шевченко выражение «В своей хате своя и правда, И сила, и воля». Послушав на Шевченковском вечере в Стрые 1903 г. (вероятно, в марте) Франков выступление с «тонким анализом общественного значения Шевченкового произведения», полностью противоположный высказанному в той ранней рецензии, где «молодой критик с молодецкой задирливістю расправился с “Посланієм”, нашел в нем всякие грехи смертные и осудил как произведение мало не реакционный», Сергей Ефремов отозвался о этот відчит «как о хорошей после той давней статье неожиданность», на что Франко «как-то стыдливо», но прямо ответил: «Молодые мы тогда, считайте, были очень, зеленые, чужими глазами все на ричи смотрели. Драгоманов не любил “Посланія” — ну, то за ним уже и мы все. Я умышленно вот выбрал такую тему, чтобы тот давний свой блуд публично исправить»⁷.

 

На третьем этапе, критическом отношении второго (от 1895-1896 гг. до января 1908 г.), Франко пересматривал свои прежние взгляды (повторю: эти изменения произошли у него не в какой-то момент, а происходили постепенно, даже еще первой половины 1890-х гг., под влиянием общественного развития, новых философских и художественных веяний и дискуссий с «молодыми» радикалами). После юношеского увлечения (иногда вплоть до фанатизма) на первый взгляд привлекательными философскими и литературными течениями у него под сорок лет естественно начал развиваться возрастной критицизм. Возрастная авторевізія — закономерное явление: до определенного возраста человек набирается знаний, часто в восторге, некритично, спустя их ревизует, вследствие чего часть отвергает. Если у Кулиша идеологическая авторевізія происходила примерно от 53-55-летнего возраста (в 1872-1874 гг.)⁸ , То у Франка она началась раньше, но в них обоих пришлась на переломный эпоху в украинском обществе: у Кулиша — на переход от романтизма к позитивизма, в Франко — на переход от позитивизма к модернизму.

 

Зрелый (сказать бы, постдрагоманівський) Франко осмысливал мир на основе своего общественного опыта, учитывал реалии тогдашнего цивилизационного развития, убеждаясь, что книжные знания и теоретические построения далеко не всегда и не во всем подтверждаются действительным жизнью. Проверяя идеологические доктрины на возможность их реализации, он доходил собственных выводов. Примечательно, что в статье 1896 г. он отметил:

 

«Ибо что такое мы привыкли называть словом “принципы”, “принципы”? Это определенные основные взгляды на человеческие отношения, взгляды, выработанные в нас опытом жизни, чтением книг, собственным мнением и уґрунтовані на нашем етичнім чувству»⁹.

 

Показательно, что на первом месте здесь стоит «опыт жизни», а за ним, на втором, — «чтение книг», которое — и это также весьма красноречиво — верифікується «собственным мнением».

 

Екзистенціал сомнения пронизывает тревожные раздумья центрального персонажа поэмы «Похороны» (сборник «Поэмы», 1899) — «предводителя», «сеятеле, который сеял лучшую судьбу», «Строителя, что клал величественный храм» [т. 5, сек. 85]. Автор красноречиво назвал героя Мироном, чем признал его своей художественной проекцией:

 

Сидел я, сердце мучила тревога,

Трудные вопросы сунулись мне:

 

«Наша верная или ошибочная дорога?

Или работа наша подымет, двигне

Наш люд, как и безногая калека,

Он в том уродстве жить и усхне?

<…>»

 

И рой тех дум, как будто мгла густая,

Приналег на душу и утешения ждал,

И не являлась утешение тая. [т. 5, сек. 88]

 

Эти идеологические, политико-философские сомнения в правильности выбранной (надо полагать: социалистически-радикальной) дороги относительно преобразования общества, высказанные в «Эпилоге» к поэме, написанной в конце 1890-х гг., составляли эпилог прежнего жизненного пути Франка и, вероятно, склоняли его к выходу из радикальной партии и к участию в создании новой, национально-демократической, а в конце всего к национально-государственных и языково-культурных приоритетов в творчестве и деятельности.

 

В самом начале ХХ века. предисловие под названием «Рекомендательное письмо» к очерку Андрея Каминского «Из путешествия по Европе: I. Швайцарія» (Литературно-научный Вестник. — 1901. — Т. 13. — Кн. 2, подпись: Андрей К–ский) Франко завершил афористической мыслью, весьма характеристичной для своего тогдашнего мировоззренческого самостоятельности и (авто)ревізіоністського мышления: «Только те не поменяют своих взглядов, кто или никогда не имел никаких, или привык повторять чужие, словно попугай» [т. 33, с. 66].

 

С обретением зрелости в Франко вырабатывалась собственная мысль о художественные, эстетические, философские, общественно-политические и исторические вещи и явления. Он и дальше осваивал новую литературу (оставался semper tiro), но теперь она помогала ему не воспринимать какую-то новую чужую идеологию, а критически пересматривать ранее усвоенные взгляды. Франко и в третий период многие начитувався, но в общественно-политической сфере — уже скорее с критическим взглядом, ревизионистской целью. И если предыдущий период был для Франка в социологии и политике освоювально-положительный, то этот стал преимущественно критически-негативный, ревизионистский. Заключался этот Франков ревизионизм (в том авторевізіонізм) не только в дальнейшем, притом публичном, отходе от марксизма-энгельсизми, так называемого научного или исторического социализма, теории коммунистического государства, но и в критическом пересмотре своего отношения к громадовского социализма, анархизма и федерализма Драгоманова1⁰. Зато Франко утверждался в новых позитивных ориентирах и идеалах, прежде всего, в сфере национального государства.

 

В статье «К истории соціялістичного движения» (1904) Франко отметил «историческое значения Маркса и Енґельса»:

 

«<…> для современных и дальнейших поколений будет хорошо, когда будет разбита леаенда об их месіянство и непогрешимости, о том, что они почти из ничего сотворили “научный соціялізм” и дали в своих писаниях <…> новое евангелие робучому народу всего мира. Хорошо будет, когда все верующие и неверующие в новую реліґію начнут на ее создателей глядеть как на людей данного времени и окруження, что черпали свои идеи из того окруження и перерабатывали их в соответствии с складу своего ума, для людей своего времени»11.

 

А статью «Общественно-политические взгляды М. Драгоманова» (Литературно-Научный Вестник. — 1906. — Т. 35. — Кн. 8) Франко завершил такими приметным соображениями:

 

«Нам, непосредственным потомкам и наследникам его духового достояния, не менее важно видеть недостатки и пробелы в его идеалах, как и их положительные и прочные устои. Те “драгоманівці”, что с его имени и его произведений делают какого-то фетиша, которого при всякой возможности свободно только хвалить, а никак не свободно критиковать, делают тем очень плохую прислугу не лишь нашему национальному розвоєві, но также репутации “драгоманівської школы”» [т. 45, с. 438].

 

Эти формулирования имеют не только локальное, но и шире — методологическое — значение: они могут служить продуктивным подходом к рассмотрению деятельности любых исторических лиц, в том и самого Франко.

 

Бывший член радикальной партии Владимир Охримович вспоминал, что во времена своего членства в РУРП (1890-1899) «Франко критически относился и к драгоманівщини, и до марксизма и склонялся к ревизионизма и фабіанства, и за этот критицизм мы высоко уважали Франко <…>»12. Однако Франко предисловие «Фабианцы и фабіанізм» к публикации статьи Джорджа Бернарда Шоу «Социализм и международный конгресс» в украинском переводе Остапа Терлецкого (Жизнь и Слово. — 1897. — Т. 6. — Кн. 1), как и Франко статье «Социализм и социал-демократизм» (Жизнь и Слово. — 1897. — Т. 6. — Кн. 4) и «К истории соціялістичного движения», также имеет критически-реферативный характер. Внимательно разбираясь в суждениях предшественников и современников, зрелый Франко критикует одни взгляды и благосклонно оценивает и пропагандирует другие. Статья «Что такое прогресс?» (Поступ. — 1903. — № 2-26; отдельное изд.: Коломыя, 1903) — это критический обзор (с выражением собственных соображений) тогдашних представлений о прогрессе и некоторых политически-философских учений, а именно леворадикальных (за правыми Франко, видно, не следил или по крайней мере следил мало; к тому же в статье не рассмотрен либерализма). Суть третьего Франко не в том, что он самостоятельно открывал определенные основополагающие «истины», а в том, что он критически разбирался в политико-философских дискуссиях и проникновенно подхватывал меткие, дальновидные суждения, высказывая попутно свои вдумчивые наблюдения и комментарии. Еще Михаил Мочульский в книге 1938 г. вдумчиво заметил: «Франко не соглашался с никаким соціялістичною системой, в каждой он находил какие-то недостатки, но и сам не составил никакой оригинальной теории <…>»13.

 

На первых двух этапах Франко больше увлекался, на третьем — размышлял. Второй Франко, особенно вначале, часто самоуверенный, загонистий, не раз наивный в захватывающем восприятии модных веяний, в целом в отношении к жизни (в стихотворении «Не забудь, не забудь…» 1882. вдохновенно поэтизировал концепцию «целого мужчину»), третий — рассудительный и осторожный (особенно в отношении проектирования будущего общественного строя).

 

Силился третий Франко преодолеть и психологическую зависимость от авторитарного Драгоманова. Через два с половиной года после его смерти он в письме к Агатангела Крымского (от 26 января 1898 г.) прибег к выпадам против своего бывшего наставника, оценив несомненный «большое влияние» его на себя критически: «более негативный, как положительный». Справедливо заметив, что Драгоманов «не любил мыслей других, кроме своих собственных», Франко обиженно сетовал: «<…> он не был для меня отцом, добрым, ласковым и вирозумілим на недостатки поводырем, а скорее кнутом, что без милосердия, не раз несправедливо, а всегда мучительно цвігав меня» [т. 50, с. 115]. Поэтому третий Франко, смелее выражая свои мысли, пытается освободиться от гнітливої «родительской» опеки самовластного учителя. Поэтому с публичной критикой Драгоманова он выступает в статьях «за пределами возможного» (Литературно-Научный Вестник. — 1900. — Т. 12. — Кн. 10), «Что такое прогресс?», «Общественно-политические взгляды М. Драгоманова», предисловии к своему изданию «M. Драгоманов. Письма к Ив. Франка и других. 1881-1886 / Выдал Иван Франко» (Львов, 1906). Отношения «учитель — ученик» набрали форму «авторитарный учитель — еретический ученик».

 

Однако в відписі от 12 февраля 1907 г. на раздраженного и возмущенное письмо Людмиле Драгомановой Франко уже оправдывался за свою критику ее мужа и уверял: «<…> я <…> горжусь им как большим показателем новых дорог в нашей жизни <…>» [т. 50, с. 317]. В следующем году, діткнений обвинениями в новом письме Людмиле Драгомановой (от 20 июля 1907 г.), а также в критическом отклике на его «Предисловие» к письмам Драгоманова 1881-1886 гг. в рецензии Дмитрия Дорошенко на это издание (Украина. — 1907. — Т. 2. — № 5), Франко в «Предисловии» к дальнейшему переписки выразил свое искреннее сожаление по поводу некоторых уступов» своего предисловия к первому тому, назвал Драгоманова «истинным учителем», которого «мы, его ученики», «мало» понимали при его жизни и который «приводил нас <…> на лучшие, более ясные пути европейской цивилизации», «человеком высокой души и высокого развития», который «сделался и будет долго еще сумлінєм нашей нации <…>, истинным компасом для грядущих поколений, как им жить и как работать»1⁴. Признал Франко и благотворное влияние Драгоманова на свое поколение: «<…> когда из поколения, что более или менее стояла под его влиянием, вышла какая польза для общего и нашего народнего дела, то это в наибольшей степени заслуга пок. Драгоманова»1⁵. Все-таки, несмотря на попытки сопротивления авторитарному учительству Драгоманова (еще при его жизни, однако только иногда в письмах к нему, и то и натяками1⁶, или в произведениях и трудах, но без называния фамилии), Франко был достаточно сильно привязан к авторитетного, харизматичного предводителя, притом даже после его смерти и фактически до конца своей жизни.

 

У зрелого Франко учащаются собственные меткие наблюдения, проникновенные мысли, эвристические идеи, которые, однако, не составляют совершенной теории и системы. Показательной является студия «Из секретов поэтического творчества» (Литературно-Научный Вестник. — 1898. — Т. 1. — Кн. 1-3; 1899. — Т. 6. — Кн. 4-6), построенная на недавних и самых новых публикациях из «психологии специально на поле эстетики» [т. 31, с. 54; цитаты сверены и в отдельных случаях исправлено по першодруком] — трудах «Grundzüge der physiologischen Psychologie» («Принципы физиологической психологии», 1874) Вильгельма Вундта (Wundt), «Das Doppel-Ich» («Двойное Я», 1890) Макса Дессуара (Dessoir), брошюре «Des Rapports existant entre la folie et la criminalité: Discours prononcé au Congrès de phréniatrie et de neuropathologie a Anvers» («Отчеты между безумием и преступностью: Выступление на съезде френології и невропатологии, Антверпен», 1886) Морица Бенедикта (Benedikt), статьи Изидора Задґера (Sadger) о Ґрільпарцера «Seelentiefen» («Глубины души») в венском еженедельнике «Die Zeit» (1897. — № 135). Эти публикации предшествовали литературно-психоаналитическим открытиям Фрейда (книга «Толкование сновидений», 1900) и Юнга. Заслуга Франка в том, что он еще до нашумевшей книги Фрейда прибег к эстетической рецепции (реферирование) психоаналитических трудов его предшественников, на достижения которых, впрочем, также опирался Фрейд.

 

На основе этой выборочной психологической лектуру Франко признал ограниченность и несостоятельность «реальной критики» Добролюбова, под влиянием которой ранее находился («<…> это была преимущественно пропаганда определенных общественных и политических идей под маской литературной критики. <…> она показалась далеко не на высоте своей задачи» [т. 31, с. 52]), но и не принял ни «современной французской критики, или безыдейно-субъективной, как у Леметра, или безыдейно-догматической, как в Брюнетьєра, <…> что блестящей, будто артистической формой маскирует свою ненаучность», ни «субъективной, беспринципной и ненаучной критики», что ее культивировал австрийский импрессионист Герман Бар (Bahr) («руководитель» литературной части в еженедельнике «Die Zeit») [т. 31, с. 49]. Зато обосновал Франко свое понимание «естественной задачи — анализы поэтических произведений каким-либо научным методом» [т. 31, с. 50]: «Литературная критика должна быть, по нашему мнению, прежде всего эстетической, значит, входит в объем психологии и должен пользоваться теми методами научного опыта, которыми послугується современная психология» [т. 31, с. 53]. Так Франко соединил старую позитивистскую основу (научность, которая у позитивистов сводилась преимущественно к социологии, культурологии и исторической науки) с новой модернистской (эстетический анализ на основе достижений психологии). Такой подход на самом деле слишком сложный для текущей литературной критики и больше пригоден для литературоведческих исследований, и то лучше тогда, когда объектом их являются классические произведения и выдающиеся писатели. В конце концов, в этом трактате Франко дал собственные образцы такой «критики» на материалах поэтической классики (Шевченко, Гейне, Мицкевич), что свидетельствует о том, что под понятием «литературной критики» он имел в виду прежде всего литературоведческие студии. Свое понимание их методологии (эстетический и психологический подходы) Франко подавал как императив, тогда как в действительности это лишь один из возможных исследовательских направлений, которых история литературоведения обнаружила (и обнаружит еще немало.

 

Опираясь на «три законы ассоциирования идей» [т. 31, с. 66] немецкого филолога и психолога Гаймана Штайнталя (Heymann Steinthal), Франко изложил собственные размышления о «специальной поэтической ассоциации идей», отметив, что «до сих пор не встречал в жадній эстетике специального опыта о сю тему» [т. 31, с. 66]. А чтобы выяснить, «в чем сходится сонная фантазия с поэтическим», пользовался книжечкой немецкого репрезентанта спиритизма и оккультизма Карла Дюпреля (Du Prel) «Psychologie der lyrik: Beiträge zur Analyse der dichterischen Phantasie» («Психология лирики: Причинок к анализу поэтического воображения», 1880), которую цитировал в трактате [т. 31, с. 72, 73, 109]. Впоследствии, 18 января 1909 г., в письме к редактору издательства «Herders Konversations Lexicon» Франко свел суть своей студии «Из секретов поэтического творчества» до того, что в ней «дал <…> попытки психологического анализа поэтического творчества украинского поэта Шевченко согласно методу Дюпреля (“Психология лирики”)» [т. 50, с. 364].

 

Психоаналитические наблюдения и выводы Бенедикта, Вундта, Дессуара, Дюпреля, Задґера и Штайнталя Франко применил как теоретико-методологический инструментарий для объяснения психологии поэтического творчества — в основном Шевченко, а также других рифмоплетов и отчасти народных песен. От Дессуара позаимствовал двухуровневое разделение человеческой психики на «верхнее сознание» и «нижнее сознание» (бессознательное) [т. 31, с. 61]. В целом же, чтобы выяснить степень заимствований и меру оригинальности (собственных психоаналитических идей) Франко в этом трактате, надо сопоставить его текст с цитируемой в нем лектурой — своеобразными научными передтекстами (насколько знаю, этого еще никто не делал, кроме Романа Мниха, который сопоставил статью Задґера с цитатами и парафразами из нее в Франковій студії1⁷). Похоже, в отношении теоретических предположений, почерпнутых из трудов профессиональных австрийских и немецких психологов, Франко студия имела компилятивный, реферативно-популяризаторський характер, поэтому ею он не претендовал на то, чтобы сделать собственный вклад в теорию психоанализа, и, предположительно, именно по этим причинам не опубликовал своей статьи на немецком языке, хотя ему самому нетрудно было выполнить перевод. Однако на позаимствованных «психологических основах» [т. 31, с. 54] украинский реципиент изложил свои глубокие наблюдения над психическим процессом создания поэтического слова, прежде всего над природой поэтических ассоциаций.

 

Самой же теории бессознательного, как и теории сна, Франко не создал, методологии психоанализа не проработал и никакого влияния на его становление не имел. Да и не ставил себе это за цель, потому что не был ни медицинским, ни физиологическим психоаналитиком — его интересовала эстетика, механизм рождения поэтического слова из глубин бессознательного, ассоциативные преобразования неосознанных смыслов «нижнего сознания», чувственных «впечатлений» (раздражений) средствами языка в поэтические образы. И в этом он сумел выразить немало вдумчивых суждений.

 

Свой метод освоения достижений европейской гуманитаристики Франко косвенно изложил в цитируемом выше письме 1909 г. до редактора издательства «Herders Konversations Lexicon», отметив относительно своей студии о Данте «Средние века и их поэт» (Литературно-Научный Вестник. — 1907. — Т. 37-40. — Кн. 3-12): «<…> последний труд обработал я на основании знаменитой монографии моего приятеля Карла Федерна, но все-таки во многих местах самостоятельно» [т. 50, с. 365]. Имел в виду книгу австрийского переводчика и писателя Карла Федерна (Federn; 1868-1943) «Dante und seine Zeit» («Данте и его время», 1899). Нетрудно заметить, что в названии своего исследования Франко переделал в обратном порядке (так сказать, за техникой паліндрома) название «знаменитой монографии» своего венского приятеля. Так Франко обычно поступал и в других подобных случаях: освоения (реферирование, компиляцию) инонациональных научных, политико-философских источников сочетал с собственными переработками, наблюдениями и соображениями. При этом, в отличие от Некрасова, он не создал оригинальной философской системы, что и сам признавал (см., например, повищий письмо Василия Доманицкого от 1 апреля 1908 г.). Не создал новой формально-художественной системы, обычно пользуясь имеющимися в мировом литературном арсенале художественной условностью, жанрам, ритмикой, строфікою тому подобное.

 

Вообще отдельной, притом чрезвычайно сложной проблемой в франкознавстві, которая требует кропотливого профессионального решения, является тщательное и реальное выяснение того, насколько Франко был оригинальным и новаторским в своих взглядах и мнениях, высказанных в научных и публицистических трудах. Бесспорным является его весомый вклад в литературную критику, исследования истории украинской литературы, апокрифов, фольклора, общественно-политических и экономических процессов в Галичине. А все-таки что действительно нового внес он как мыслитель и теоретик в философию, филологию, социологию, идеологию, психологию и прочее? В политических и философских размышлениях он часто популяризировал или критически реферировал предшественников, но насколько сам был оригинальным мыслителем?

_______________

1 См.: Нахлик Есть. Доля — Los — Судьба: Шевченко и польские и русские романтики / Евгений Нахлик. — Л., 2003. — С. 473-474; Нахлик Есть. «И мертвым, и живым, и нерожденным», и самому себе: Шевченково ословлення прошлого, современного и будущего и собственной экзистенции / Евгений Нахлик. — Л., 2014. — С. 349-350.

2 ИЛ. — Ф. 3. — № 219. — С. 26.

3 С Ізмарагда. XV / С старорусского перевел Ис. Франко // Жизнь и Слово. — 1895. — Т. 3. — Кн. 3. — С. 322.

⁴ Написана, кстати, тоже в стрессовом состоянии, вызванном «трехмесячным следственным арестом» [т. 34, сек. 375] в Коломые, сразу после освобождения, 17-20 июня 1880 г. По Франковым объяснением в воспоминании «Wie ich dazu kam? (Eine Erinnerung)», его воображение помогло ему в создании «новеллы» «На дне» «очень мало, а еще меньше какая-нибудь реалистично-натуралистическая доктрина», потому что он сочинял произведение «по материалу», который «доставил» ему свой тогдашний «богатый опыт» тюремного «дна» [т. 34, сек. 372]. На самом деле повесть была новаторской художественно-психологической студией в русле натуралистического направления и с авторской философской концепцией.

Никовский А. Франко в Одессе в 1909 г. / Андрей Никовский // Воспоминания об Иване Франко [упорядкув., вст. ст., прим. М. И. Гнатюка]. — Изд. 2-е, доп., перераб. — Л. : Каменщик, 2011. — С. 591.

⁶ См. Франко письма Владимира Охримовича от 26 октября 1893 г. и Василия Щурата с начала ноября 1893 г. [т. 49, с. 429-430].

Ефремов С. Из воспоминаний о Ов. Франко / Сергей Ефремов // Воспоминания об Иване Франко. — С. 304-305.

⁸ См. раздел «VII. В осанке историка и історіософа. Просмотр вартощів и изменение взглядов: от козакофильства к царефільства, от демократизма к монархизма (осень 1872 г. — весна 1880 г.)» в кн.: Нахлик Есть. Пантелеймон Кулиш: Личность, писатель, мыслитель : В 2 т. / Евгений Нахлик. — К. Украинский писатель, 2007. — Т. 1 : Жизни Пантелеймона Кулиша: Научная биография. — С. 308-355.

Франко. Реалисты или карієристи? / Ив. Франко // Жизнь и Слово. — 1896. — Т. 5. — Кн. 2. — С. 81.

1⁰ «<…> я пробовал приложить <…> критику на взгляды Драгоманова на федерализм и социализм <…>», — признавал Франко в письме от 12 февраля 1907 г. к Людмиле Драгомановой [т. 50, с. 312].

11 Франко. К истории соціялїстичного движения / Иван Франко // Лїтературно-Научный Вестник. — 1904. — Т. 25. — Кн. 3. — С. 152.

12 Охримович В. Заметки к биографии и характеристики Ивана Франко / Владимир Охримович // Воспоминания об Иване Франко. — С. 124.

13 Мочульский М. С последних десятилетий жизни Ивана Франко. — С. 60.

1⁴ Предисловие // Драгоманов M. Письма к Ив. Франка и других. 1887-1895 / Выдал Иван Франко. — Л. : Тиражом Украинско-русского Издательского Союза, 1908. — С. III–V.

1⁵ Там же. — С. IV.

1⁶ «<…> иногда намекал ему на это», то есть «мое личное чувство сожаления за обращение <…> со мной» (письмо Франко к Людмиле Драгомановой от 12 февраля 1907 г.) [т. 50, с. 313].

1⁷ Мных Г. Иван Франко и еврейство / Роман Мних // Иван Франко и еврейский вопрос в Галичине : Материалы научной конференции в Венском университете / Сост. А. Вольдан, А. Терпіц. — К. : Критика, 2016. — С. 25-32.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика