Новостная лента

Этапы Франко эволюции. IV

02.03.2016

(предыдущую часть смотрите. здесь)

 

Переход от третьего к четвертому этапу. В феврале 1908 г. Франко тяжело заболел. 20 февраля письменно извещал Федора Вовка о том, что «сломан тяжким недугом» и что «врач запретил» ему «читать и писать» [т. 50, с. 351]. 21 марта 1908 г. выехал на лечение в г. Ліпіка (историческая область на востоке Хорватии Славония)1, где находился последней декады марта — первой половины апреля 1908 г.2 Там Франко постиг скоропостижный приступ галлюцинаций «ночью, с четверга на пятницу, между часами 6 и 7 утром» 27 марта 1908 г., о чем он, застигнутый врасплох, с тревогой вістував того же дня в письме к Василию Доманицького3. Другую такую ночную галлюцинацию он описал Доманицькому 1 апреля 1908 г.⁴ О «видение», что постигла его 1 апреля, Франко сообщал на следующий день Федора Вовка⁵. Вскоре в письме Владимира Гнатюка от 9 апреля 1908 г. с Ліпіка повествовал о своей «страшной, почти насквозь фантастическое приключение» с галлюцинациями, которая произошла с ним в ночь с 7 на 8 апреля в результате которой его из частного дома в Ліпіку «перевели в госпиталь в Панкрацу [точнее — Пакрац, город на востоке Хорватии в западной Славонии; Панкраце — район Праги, известный крупнейшей чешской тюрьмой. — Есть. Н.]»⁶ . Болезнь имела необратимый характер и прогрессировала, разве что после острого периода наступил период ремиссии, но к выздоровлению не дошло. Настраиваясь в юности на «целого мужчину», четвертый Франко не выдержал бремени противоречивых чувственных порывов, душевных страданий, наложенных на себя разнородных общественных и частных обязанностей и нагрузок…

 

От февраля 1908 г., когда Франко внезапно заболел, и до конца жизни продолжался четвертый этап, известной степени чувственно-оппозиционный к предыдущим: у писателя в состоянии острого течения душевной болезни, а затем ее ремиссии изменилось мировосприятие. Збунтовані чувства, ранее зажатые рационализмом мышления, вырывались наружу и часто (но не всегда) доминировали над потьмареним умом. Раньше при здоровье этот разум был настолько сильным, что иррациональное не могло прорваться сквозь его власть, чтобы уравновесить собой рациональное, хотя находило проявление время от времени в творчестве, как в поэтическом видении «Поединок», «лирической драме» «Увядшие листья», поэме «Похороны» стихи «Над великой рекой» (написанном в 1899 г.), да и то фантастические элементы в этих произведениях не выходили за границы художественной условности — в действительности не были прорывом в метафизическую сферу. Показательно, что в заметке «Конкурс “Зари”» (Заря. — 1895. — № 11. — 1/13.VI) Франко забросил молодому новелістові Михаилу Петрушевичу, что конец его рассказа «Градобур», когда герой после приступа безумия прогоняет бурю и становится настоящим, профессиональным градобуром», «может надвинуть на мысль, что автор пишет это на серио» [т. 29, с. 474]. Однако впоследствии сам Франко (сказать бы, післядрагоманівський) написал рассказ «Под оборогом» (датировано 18-22 января 1905 г.; первая публикация в сб. «На лоне природы и другие рассказы», 1905), в котором вполне серьезно изобразил мальчика, «малого Мирона», в роли стихийного градобура, который своими сверхъестественными способностями и невероятными усилиями сумел разорвать «градовую тучу» надвое и перегнать с полей на леса [т. 22, с. 35-52].

 

Бросается в глаза, что в начале 1900-х гг. в Франковій прозе (рассказ «Терен в ноге», 1902-1906, рассказ «Как Юра Шикманюк бровей Черемош», 1903, «Дриада. Отрывок из повести», окончательное обработки — 1905, роман «как сон», не позднее января-февраля 1908) на тонкой грани между личным интуитивным мироощущением, творческим подсознанием и художественной условностью появляются явления и существа из метафизического мира или люди, которым открывается мистическая связь с потусторонним миром («призрак, привидение», «злой дух» [т. 21, сек. 386]; Черный демон и Белый ангел; «дриада» как «демон»; градобур), и не только как конвенционные, фиктивные персонажи, но и как призвістки образно закодированных позасвідомих явлений авторової психики, которые впоследствии во время глубокой душевной и духовой кризиса прорывались наружу. В названных произведениях были еще только предварительные художественные проявления внутренних «духов» писателя. Своеобразным предчувствием психической болезни есть и новеллистическое произведение «Сын Остапа», написанное, вероятно, незадолго до ее нападения на основании, как представляется, действительного сна автора, которому приснился сумасшедший. По поводу публикации этой «новелки» в «Літературно-Науковому Вістнику» (1908. — Т. 42. — Кн. 5) Андрей Чайковский впоследствии с удивлением заметил: «Разве же такой реалист может в мистику попасть?»⁷ Это художественно обработанная заметка собственного сна более пригодна к психоаналитического познания Франко психики, ее бессознательного водоворота, чем для литературоведческого анализа.

 

Надо было затмить разум болезнью, чтобы чувства, интуиция неконтролируемо вырвались на волю и иррационально завладели душевным естеством. Случилось точно то, что ранее Франко, словно предчувствуя свой будущий психическое расстройство, отреферировал (за Морицом Бенедиктом) в разведке «Из секретов поэтического творчества»: «<…> те впечатления, засыпанные в нижней сознания, легче всего выходят наверх тогда, когда слой верхнего сознания исчезнет то хвилево, во сне, назавсігди, в тяжелой хоробі» [т. 31, с. 62]. До тех пор убежденный позитивист, материалист и атеист, с вполне ясным, рационально-логическим умом, Франко, неожиданно охваченный стихией «нижнего сознания», теперь непосредственно ощущал присутствие в своем психическом бытии какого — либо другого- нематериального, «параллельного» — мира духов, в существование которого он раньше обычно не признавал (по крайней мере явно), потому что тот не вмещался в его материалистически-позитивистское мировоззрение.

 

Франко болезнь началась в Ліпіку из видения «как бы суд» коллег, которым его «осужден на страшные муки пекольні» («История моей хороби») [т. 54, сек. 779], поэтому в конце жизни, в середине февраля 1916 г., он убеждал Катю Гриневичеву, что «Дантов ад» существует на самом деле и что «каждому вменяется то, с чем придет…» на тот світ⁸. По воспоминаниям Владимира Щуровського, врача «Приюта для хорих и виздоровців УСС во Львове» (приюта для сечевых стрельцов), где Франко находился от 13 ноября 1915 г. к 15 марта 1916 г., он в болезненных ночных видениях «страдал от неуверенности, куда попадет его душа после смерти — в рай («величавые здания из железа и камня, уладжені с прихотливой роскошью для праведных») или ад («тесные кладовые с удивительными машинами для пыток»)⁹. В потьмареному состоянии ум Франко верил в чертей, которые ему не раз привиджувалися1⁰, но когда выходил из такого состояния, то рационально осмысливал свою болезнь.

 

За Франковыми представлениям, его болезнь была следствием влияния духового (и притом, как думал, природного) мира на физиологическую природу: приключение в Ліпіку, отметил он 18 января 1909 г. в автобиографическом письме к редактору издательства «Herders Konversations Lexicon», «ввела меня в непосредственные и довольно неприятные сношения с, так сказать, сверхъестественным, а в действительности все-таки довольно естественным миром духов. <…> эти сношения привели с собой то, что духовными материями сделали мои обе руки неспособными к употреблению <…>» [т. 50, с. 367-368]. Интуитивно Франко точно чувствовал, что его болезнь имела прежде всего психическое, а следовательно психосоматический характер: ее первопричина крылась в психике, которая для спасения от безумия вытесняла болезненные симптомы в телесные ткани и органы.

 

Собственные психические аномалии Франко воспринимал не только как проявления недуги, но и как реальности иного мира, обычно недоступного для ощущения и познания здоровым людям. Писателю казалось, что ему открылась уникальная духовная сфера. Сохраняя трезвый ум, он искал рационалистические объяснения иррациональных явлений психики. 3 января 1914 г. откровенно признался в письме польского писателя Яна Парандовського:

 

«<…> от апреля 1908 г. по милости Божьей я имею дар слуха, открытого на голоса духов, а также — зрения, открытого на з’явища надзмислового мира. Таким образом, с того времени я живу, так сказать, двойной жизнью, ежедневно и еженощно получая впечатление надзмислового мира».

 

Этот «надзмисловий» (сверхчувствительный, неприступный для чувственного восприятия) мир Франко считал особой, доселе не познанной частью мира материального, а свой мучительный опыт невыносимого общения с духами — уникальным и ценным для постижения тайн бытия:

 

«Это состояние сочетается с обезвладненням обеих моих рук при помощи чужой моему организму, но все же органической материи. <…> В течение тех лет я имел личные откровения о вещи, скрытые до этого времени от знания и опыта человечества, те открытия, огромной важности для всего человечества, надеялся опубликовать и подать до всеобщего сведения <…>».

 

Те «объявления» он признавал «как знак Божьего Провидения»11.

 

О свой «слух, отворений на голоса духов», как «чрезвычайный дар, полученный мной по воле Провидения», Франко писал также в «Вступительном слове» к «Очерку истории украинско-русской литературы до 1890 г.», изданного во Львове в 1910 г.12, а затем в письме от 25 ноября 1910 г. к Ватрослава Ягича, где называл свой патологическое состояние уже «ужасным даром — способностью слуха слышать голоса призраков и, частично, глаз видеть видения», и сетовал: «Сколько ужаса я натерпелся за эти три года, сколько раз побывал в царстве духов!» [т. 50, с. 388]. С материалистически-позитивистского взгляда такие ощущения и мысли казались удивительными, «ненормальными», такими, что противоречат узвичаєному предметно-логическому восприятию мира, данного человеку в его ощущениях, но с точки зрения мистического они не являются совершенно абсурдными и не трактуются как не стоящие внимания глупости. Ярослава Мельник справедливо заметила, что «небезсумнівним кажется тот категоризм, с которым немало фактов личной и творческой биографии писателя однозначно толковались как проявление душевной болезни. К восприятию того “недовідомого в человеке и в природе” (И. Франко) ни современники писателя, ни мы в значительной степени оказались неготовыми»13. Конечно, одно дело теоретически допускать существование какого-то иного, «параллельного» мира духов (это могут делать и вполне вменяемые, психически здоровые люди), а другая — психопатично испытывать надоедливую, гнітливу присутствие этих духов. В целом, вопрос остается открытым: голос «духов» — это лишь бред больной психики или действительно отголосок какого-то неизвестного и недоступного нормальному человеку параллельного мира, который открывается ему в состоянии душевного недуга? Отсюда вытекает другая проблема: как трактовать связанные с психическим кризисом изменения в Франковых взглядах (мировоззренческих, философских, эстетических, моральных и т. п): как только неконтролируемые проявления больной психики, «западни больного интеллекта» (по выражению Кати Гриневичевої1⁴), то есть регрессивные изменения, как стоят осмысление эволюционные изменения сознания? Думается, второе никак нельзя выпускать из внимания.

 

Франко болезнь (особенно от неожиданного обострения 27 марта 1908 г.) имела не только физиологический, но и психический характер, поэтому возникает искушение не воспринимать всерьез, не важно трактовать всех Франковых мыслей, спонтанных оценок, эмоциональных суждений, высказанных во время психической болезни. Однако Франко на протяжении всей духовно-душевного кризиса был при сознании, никогда не впадал в полное беспамятство и трезво анализировал свою нарушенную психику, придерживаясь мнения (возможно, услышанной от кого-то из вдумчивых, теоретически мыслящих врачей) о том, что медицина еще в силах не то что вылечить его недуг, но и объяснить ее. «Болезнь моя не для современной медицины. Врачи не способны на тото совета дать, потому что в психической сфере не имеют никакой власти», — говорил он литературоведу Андрею Ніковському во время пребывания в Одессе от середины октября до середины декабря 1909 г. И в то же время Франко толковал свою болезнь иррационально («Кэ и месть духов — они так же завистливые, как и мы»1⁵).

 

Франко «странности» выходили на яв в разговорах и поступках — мемуаристы (Михаил Мочульский, Катя Гриневичевой, Владимир Дорошенко, Дмитрий Дорошенко, Мария Гринченко, Людмила Старицкая-Черняховская, Сергей Шелухин, Андрей Никовский, Владимир Бірчак, Генрик Біґеляйзен, Иван Лизанивский, Владимир Охримович, Михаил Могилянский, Евгений Чикаленко, Роман Смаль-Стоцкий, Елена Грозикова, Зоня Монджейовська-Гончарова, Ольга Роздольська, Владимир Щуровский) оставили упоминания о его признание о привидениях, которые являлись ему во сне и наяву, другие преимущественно устрашающие галлюцинации, «видения мистически-религиозного содержания», о чуті ним днем и ночью голоса «духов», ночные «разговоры», «споры» и мнимые поединки с «духами». Рассказывали также о его отчаянные попытки мистических поисков «чудодейственных» лекарств, о случаях безосновательного и фантастического понимание им некоторых научных вопросов, подсказанного ему, по его словам, «тайными внутренними голосами», о сведения и идеи, которые ему якобы открывались «сверхъестественным путем».

 

На Франковых произведениях, трудах и письмах такие его болезненные «странности» сказались мало — в тогдашних текстах, написанных собственноручно или продиктованных, конечно сохраняется логика мышления, хотя случаются и проявления чрезмерной ранимости, подозрительности, раздражения, авторской амбиции, предвзятого отношения к определенным лицам, а также изредка единичные упоминания о «мире духов» и галлюцинации. Правда, поэтические произведения, лишенные былой легкости и совершенства выражения, не достигают уже предыдущего уровня, а все же имеют свои вартощі. Ценными и впечатляющими (как на тяжелое болезненное состояние позднего Франко, физиологическое и психическое) есть его научные труды (литературоведческие, фольклориста, культурно-исторические) и переводы. Досадное впечатление производит разве что издание за свой счет (!) нестройной исторической драмы неизвестного автора «Wielka Utrata» (Львов, 1914) как бы «гениального» произведения Мицкевича. Этот маниакальный поступок Франка был апогеем его невольных литературоведческих мистификаций, к которым он самоуверенно прибегал еще до болезни (в габілітаційній лекции 1895 г. «“Наймичка” Т. Шевченко» без достаточных аргументов утверждал, будто одноименную повесть Шевченко написал ранее от поэмы [т. 29, с. 448-451]) и потом во время болезни (в своем издании 1912 г. «Украинские поэзии» Александра Афанасьева-Чужбинского приписал ему несколько произведений, подлинность которых доказывал духом Афанасьева-Чужбинского, что являлся ему»1⁶, хотя они на самом деле принадлежат Николаю Жуку, который выступал под псевдонимом Хрущ1⁷).

 

Все же, по словам Михаила Мочульского, который встречался с писателем в поздний период его жизни, «со взрывом недуга в острой форме — Франко перестал быть создателем и владельцем новых идей. А когда свет его духа прогнало от него демонов, и он мог думать, то его мысль ходила только по привычным, протоптанных тропах. Новых идей он не в силах был ни усвоить себе, ни нам их дать <…>»1⁸.

 

Мировоззрение позднего (четвертого) Франко было обусловлено его новым, на несчастье, болезненным, опытом. Под наплывом бурных эмоций впечатлительный писатель не раз выражал эпатажные мнения, противоположные тем, что высказывал к болезни. У него прорывалось интуитивное ощущение Бога, акцентировалось склонность к чрезвычайно чувствительного, обостренного восприятия христианской идеи братолюбия. Такое изменение в Франковом мировоззрении не объяснить лишь затяжной душевной и психосоматической болезнью, хотя она тоже сказалась. Несмотря на то, тогдашнее обращение поэта к христианству венчало его длительную мировоззренческую эволюцию. В паре с регрессивными изменениями больной психики происходили эволюционные изменения поэта сознания, которые еще предстоит как можно в более полной мере проследить, понять и достойно оценить. В своей удивительно сложной, противоречивой духовом эволюции Франко типологически отчасти близок к таких великанов духа и одновременно проповедников-чудаков, как Гоголь, Достоевский, Пантелеймон Кулиш, Лев Толстой, которые в условиях мировоззренческой и психологической, а то и психической кризиса высказывали взгляды, которые одним казались порочными и ничтожными, а другим — заслуживают внимания и даже проницательными.

 

Итак подытожим этапы мировоззренческой эволюции Франко.

 

I этап: 1873 — середина 1876 (этап традиционных, консервативных представлений, литературных проб, взоруваних на устаревшие художественные образцы — романтические и отчасти классицистические);

 

II этап: осень 1876 — 1895 (его условно можно назвать «драгоманівським» учитывая тогдашний господствующий влияние Драгоманова на Франко и его солидарность, хотя и не полную и не бесконфликтную, с женевским и софийским эмигрантом);

 

III этап: 1896 — январь 1908 («післядрагоманівський», самостоятельный);

 

IV этап: февраль 1908 — 28 мая 1916 (кризисный, в условиях психической и психосоматической болезни).

 

Изменения с первого этапа на второй и с третьего на четвертый были ощутимо резкие, бурные, а смена со второго на третий происходила достаточно плавно, постепенно. Первая и вторая смены — прежде всего идеологические, эстетические, в меньшей степени психологические, третья — прежде всего психическая и психологическая, следовательно, мировоззренческая.

 

________________________________

1 Мочульский М. С последних десятилетий жизни Ивана Франко. — С. 86.

2 Вернулся во Львов 15 или 16 апреля 1908 г. Всеволод Козловский Михаила Грушевского 17 апреля 1908 г.: «Передвчера, 15 цвітня, вернул до Львова др. Франко» (ИЛ. — Ф. 3. — № 2324); «Дело» за 18 апреля 1908 г.: «Др И. Франко прибыл позавчера со своим сыном Тарасом с чужбины до Львова <…>» (Состояние здоровья д-ра Ив. Франка // Дело. — 1908. — № 87. — С. 3).

3 ИЛ. — Ф. 3. — № 1072.

Там же. — № 1073.

Там же. — № 994. См. также публикацию цитируемых писем Франка к В. Доманицкого, Ф. Вовка и В. Гнатюка: Мельник Я. И остатня часть дороги… Иван Франко: 1908-1916 / Ярослава Мельник. — Дрогобыч : Круг, 2006. — С. 394-406.

⁶ ИЛ. — Ф. 3. — № 1006.

Чайковский А. Мои воспоминания об Иване Франко / Андрей Чайковский // Воспоминания об Иване Франко. — С. 156.

Катя Гриневичевой. Воспоминания (И. Франко) / Катя Гриневичевой // Там же. — С. 210.

Щуровский В. Иван Франко среди Украинских Сечевых Стрельцов / Владимир Щуровский // Там же. — С. 786.

1⁰Шелухин С. Украинство 80-х годов XIX века. и мои сношения с Ов. Франком / Сергей Шелухин // Там же. — С. 270.

11 См. публикацию письма в украинском переводе с польского: Мельник Я. И остатня часть дороги… — С. 407-408.

12 Мочульский М. С последних десятилетий жизни Ивана Франко. — С. 103.

13 Мельник Я. И остатня часть дороги… — С. 36.

1⁴Катя Гриневичевой. Встречи с поэтом / Екатерина Гриневичевой // Воспоминания об Иване Франко. — С. 218.

1⁵Никовский А. Франко в Одессе в 1909 г. / Андрей Никовский // Там же. — С. 589.

1⁶Лизанивский И. Франко в 1911-12 годах (Отрывки из воспоминаний) / Иван Лизанивский // Украина. — 1926. — Кн. 6. — С. 178.

1⁷ Сиваченко Н. Есть. Произведения А. Афанасьева-Чужбинского в редакции. Франко, псевдоним «Николай Хрущ» и забытый поэт Николай Жук // Сиваченко Н. Есть. Над текстами украинских писателей / М. Есть. Сиваченко. — К. : Наукова думка, 1985. — С. 136-158.

1⁸Мочульский М. С последних десятилетий жизни Ивана Франко. — С. 104.

 

 

 

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика