Новостная лента

Феномен Маркеса

17.09.2015

Габриэль Гарсия Маркес. Сто лет одиночества. Перевод с испанского Петра Соколовского. – Харьков: «Фолио», 2015. – 476 с.

В следующем месяце мне исполнялось двадцать три, я был не в ладах с военным долгом, успел стать ветераном двух гонорей и висмалював без дурных предчувствий ежедневно шестьдесят сигарет найпаскуднішого табака. Досуг я делил между Барранкільєю и Картахеной на колумбийском побережье Карибского моря, перебивался тем, что платила мне El Heraldo за мои ежедневные записи, то есть, почти ничего, и спал, по возможности в приятном обществе, там, где меня настигала ночь.

Когда Маркес писать эти строки о себе, ему перемахнет за семьдесят. Если не учитывать Memoria de mis putas tristes («Воспоминания о моих грустных»), Vivir para contarla («Жить, чтобы об этом рассказать») станет последним романом писателя, и наряду со «Сто лет одиночества» и «Любовь во время холеры» – одним из лучших. Этот нефікційний автобиографическое произведение, который мало будет напоминать исповедь, а еще меньше иметь общего с самозвеличенням, не просто суммирует жизнь и творчество одного из самых известных и читаемых авторов двадцатого столетия, но и будет выполнять роль ключа к его романам. Поэтому можно только пожалеть, что до сих пор не переведено на украинский; к тому же, пожалеть не только и не прежде всего из эстетических или литературоведческих рассуждений.

Когда в семидесятых и восьмидесятых годах «Вселенная» печатает Маркеса, УССР/УССР является интегральной частью уродливого архипелага, и соревнования, чтобы украинский перевод появился быстрее от российского оставаться одной из последних продушин для колонизированных. Украинская, на то время уже отсеченная от источников, будет лишена новых и новых сфер, параллельно с ростом интенсивности упреков в ее якобы несостоятельности и нехватки терминологии.

Мошенник над мошенниками, советский тоталитаризм охотно прибегал к пиратству. Пренебрежение к интеллектуальной собственности укоренилась до того глубоко, что представители массовой литературы в давно уже независимой Украине зависимы от премий и дотаций, а не от количества проданных экземпляров, чем еще и хвастаются, и чего нет нигде в мире, не говоря о ситуации авторов, для которых художественно-эстетический поиск важнее, чем коммерческая составляющая.

Харьковское издание выламывается с этой пагубной традиции – как указано на обороте обложки: «Впервые в Украине книжное издание Маркеса осуществлено с соблюдением авторских прав». Добавлю: прав автора произведения и права автора перевода (в обоих случаях – их наследников), что особенно похвально. Вместе с тем, авторское право не должно толковаться так своевольно, чтобы им прикрывать десяток-полтора откровенных русизмов, понадто перевод делался в то время, когда самобытные украинские слова заменялись на близкие к российским или российские. Конечно, язык обогащается заимствованиями, однако – что не менее очевидно – обедняется манипуляциями. Речь такая же уязвимая, как и те, которые на нем общаются.

Когда тысяча девятьсот шестьдесят седьмого увидели свет «Сто лет одиночества», Маркесові было сорок лет. С тех пор в разных странах на разных языках продано полмиллиарда (!) экземпляров этого романа, и это только лицензионные издания. Так в чем феномен Маркеса?

Уже в ранних рассказах, вошедших впоследствии в сборник Ojos de perro azul («Глаза голубой собаки»), зазвучат темы и способы их обработки, которые невероятным фейерверком взорвутся в романе «Сто лет одиночества» – найжвавішому, найнеобов’язковішому, найгеніальнішому произведении писателя, который, собственно, и привлекает непосредственностью, задолго до таких зрелых и гармоничных текстов, как «Любовь во время холеры» и «Жизнь, чтобы о нем рассказать». Что случилось? Откуда это багатосотсторінкове кружево по большей части коротких и отчасти робких попытках пера?

Уже в восемнадцать Маркес знал, что хочет стать писателем, а в двадцать отбросил любые сомнения. Готов жить впроголодь, не иметь определенного убежища и отречься от всех вероятных роскоши, кроме такой нематериальной штуковины, как свободы отдаваться любимому делу и любви (и любимому делу постепенно страстнее, чем любви), Маркес работает журналистом, поставляя все более серьезные материалы на все более рискованные темы, пока однажды, сам того еще толком не поняв, оказывается в лагере либералов. И когда вскоре над юным репортером сгущаются тучи, те, которые использовали его талант, и на которых ждут жестокие испытания и им известно об этом, не оставляют его на произвол судьбы. Маркес оказывается в Европе. Или это достаточный ответ?

Нужно было прежде всего пространственной расстоянии, чтобы увидеть свою страну и ее историю. Сквозь призму жизни нескольких поколений одной семьи Маркес рассказывает жуткую сказку. Рассказанная на одном дыхании, она до такой степени завораживающая, что даже синтаксические излишества, и те места, где повествование соскальзывает в кич, относятся к ней так же, как изыски, которыми герои его рассказов и романов заполняют серванты и креденсы, до интерьеров их жилищ. Не совсем в колумбийско-испанский Маркесове предложения, элегантное, багатопластове, по-барочном закручено и легкое, вплелась история европейских литератур – от древних греков до Мильтона и Бальзака, все то, что было перечитане и всотане в период обучения и самообучения.

Так в чем феномен Маркеса? Не в тоске, хотя именно швайцарська одиночество писателя – изгнанника? беглеца? порятованого с кораблекрушения? – стала тем огоньком, от которого вспыхнуло пламя неуемной одиночества полковника Авреліано Буендіа, заводилы тридцати двух войн, всех проигранных, и изготовителя золотых рыбок; одиночества, что сжигала представителей этого вымышленного рода в вымышленном городке, пока сожгла и именно Макондо – уничтожила, стерла, развеяла:

Он опять перескочил через несколько страниц, чтобы предсказать пророчества и выяснить дату и обстоятельства своей смерти. Однако, не дойдя до последнего стиха, понял, что уже никогда не покинет этой комнаты, ибо, согласно пророчеству пергаментов, город зеркал и миражей (или видений) будет удалено с лица земли ураганом и стерт из людской памяти именно в тот момент, когда Ауреліано Бабілонья кончит расшифровывать пергаменты, и что все написанное в них всегда было и будет неповторимым, потому родам человеческим, осужденным на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле во второй раз.

Чтобы ответить, в чем феномен Маркеса, стоит сначала выровнять лодку, перехняблений недостатками слишком эйфорического восприятия; ибо эпизоды, в которых в мартовскую тишину врываются пронзительные звуки свищиків и грохот бубнил, является не самоцелью, а частью кружева, где выполняют функцию сюжетотворення и заботятся об атмосфере тоски-бесполезности – не так развеивая ее, как, наоборот, подчеркивая. Потому что кружево имеет и другие части, как-то недобачені, проворонены, выпущенные из внимания – даже в пассажах, где поэтика и этика образуют чертовски прочный сплав, Габриэль Гарсия Маркес ни в коей мере не идеализирует разбой и убийство. Так же он, близкий к либералов и левых, далекий в своем творчестве от политических идеологий и доктрин; его ориентиры – совесть, здравый смысл, общечеловеческие ценности и свободы:

– Либералы начнут войну, – сказал Ауреліано.

Дон Аполінар даже не отвел глаз от домино.

– Если ты думаешь, что через подмену бюллетеней, то не начнут, – возразил он. – Там осталось немного розовых, чтобы не жаловались.

Ауреліано осознал неблагоприятное положение оппозиции и молвил:

– Если бы я был либералом, то начал бы войну только за эту махинацию с бумажками.

Тесть посмотрел на него поверх очков.

– Ой, Ауреліано, – сказал он, – если бы ты был либералом, то никогда не увидел бы, как подменяются бумажки, хотя ты и мой зять.

Той же ночью генерала Монкаду схватили, когда он пытался бежать из Макондо, заранее написав большое письмо, в котором напоминал полковника Ауреліано Буендіа об их общих намерениях сделать войну более гуманной и желал ему одержать решительную победу над коррупцией военных и честолюбивыми притязаниями политиков обеих партий.

– Это противоречит здравому смыслу, – заявил он. – Если ваши поправки хорошие, то, получается, и режим консерваторов добрый. Если с помощью ваших поправок нам удастся расширить опору в народе, как вы говорите, то, значит, и режим консерваторов имеет в народе широкое опоры. Итак, в итоге, мы будем вынуждены признать, что в течение двадцати лет боролись против интересов нации.

Провалы в памяти жителей Макондо становились особенно глубокими, когда заходила речь о расстреле рабочих. Только Ауреліано затрагивал эту тему, как не только хозяйка, но и люди, старше нее возрастом, говорили, что рассказ о рабочих, окруженных войсками у станции, и поезд из двухсот набитых трупами вагонов, самая настоящая выдумка, и даже отстаивали вывод, к которому пришло судебное следствие и который вошел в учебники для начальной школы: Банановой компании никогда не существовало.

Маркес – сок от сока земли, частно-семейной истории в равной степени, как и истории своей страны, ибо только так рождается правдивый рассказ, ибо только черпая из глубин, можно достичь голубого поднебесья универсальности. Приветливо улыбающийся колумбиец филигранно предостерег своих поклонников («все написанное в них всегда было и будет неповторимым, потому родам человеческим, осужденным на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле во второй раз»), и они, очевидно, не услышали.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика