Новостная лента

Геннадий АФАНАСЬЕВ: Не создавайте из политзаключенных идолов

17.09.2015

 

 

Геннадий Афанасьев вернулся в Украину после российской тюрьмы 14 июня. В России он был фіґурантом дела так называемых «крымских террористов», в которой также проходят Олег Сенцов и Александр Кольченко. Карательная система заставила Геннадия дать показания против Сенцова и Кольченка, однако уже в суде он решился на подвиг и объявил, что отказывается от предыдущих показаний, ибо они выбивались под страшными пытками.

Афанасьев вышел на свободу на три недели позже, чем Надежда Савченко. Дальнейшие события развели кремлевских узников в разные стороны. Когда Надежда объявляет протест на Банковой против бездействия властей в освобождении пленников — Геннадий призывает к взвешенности. Во время своего визита во Львов Афанасьев призвал не идеализировать узников Кремля. Правда, когда корреспондент «Z» пытался выпытать у него, идет ли речь о «казус Савченко», Геннадий не захотел переходить на персоналии.

 

Сейчас Афанасьев посвящает свою жизнь правозащитной деятельности и освобождению других порабощенных. Называет это — «ходить на работу». Неделю назад объявили, что Афанасьев войдет в платформы при Министерстве иностранных дел, которая будет работать для освобождения остальных украинцев.

 

Я МЕЧТАЮ, ЧТО КРЫМ ВЕРНЕТСЯ БЕЗ КРОВИ

 

– Геннадию, на пресс-конференции во Львове ты говорил о том, что украинцам не следует превращать политических заключенных на символов и кумиров. Ты говорил, не называя фамилий, хотя тут все очевидно…

 

– Нет-нет, не в том смысл! Я не говорю про какую-то определенную личность и не хочу, чтобы кто-то додумывал. Не буду поддерживать волну обвинений, которая пошла против определенных лиц, — просто хочу, чтобы люди отталкивались вообще от других вещей. Надо понимать: человек был в беде. Она уволилась — мы свою миссию как государство, как общество, выполнили. Наша миссия — освободить всех. Не надо поднимать волну: «Они — патриоты, они — настоящие герои». Каждый освобожден политический заключенный — такой же человек, как и другие пленники, такая же, как и каждый другой гражданин. Активист, который был на Майдане, не будет называть себя героем — он просто отстаивал свое мнение и делал что-то ради государства. Что бы там не случилось в дальнейшем со всеми освобожденными политзаключенными или с теми, кого уволят в будущем, — надо воспринимать их только как освобожденную человека, как человека, находящегося в беде. Не больше и не меньше.

 

– Уточним: эти слова касаются политических заключенных, которые «не дотягивают» до определенного уровня ожиданий, они касаются социума, что находится в поиске героев?

 

– Это касается социума. Общество ждет от этих людей того, чего нет смысла ждать. Человека просто увольняют. Вернувшись на волю, она не может сделать что-то необычайное, надчеловеческие его проявления — даже если хочет. Социум не имеет представления, чем этот человек занимался когда-то, какой она вышла из тюрьмы — а ей приказывают: «Иди в политику, потому что мы тебя уволили». Не возлагайте напрасных надежд. Если человек имеет какие-то возможности что-то сказать, что-то сделать, и ей это удается — то пусть себе занимается тем. Каждый из нас делает какое-то дело. После увольнения я решил посвятить себя освобождению других политзаключенных. Приобщаюсь к этой работе на разных уровнях и чувствую, что нужен этому делу. Надо воспринимать политзаключенных как людей в беде, которым надо помочь.

 

– Позволь сместить это вопрос к частному. Или этот груз ответственности, наложенный обществом, создает дискомфорт лично тебе? Может, с твоей стороны это попытка отстоять право быть собой, право на собственные ошибки?

 

– У меня дискомфорт только в том, что я мечтал о том, что выйду на волю, женюсь, заведу детишек, вокруг будет красивая природа, я буду иметь возможность ходить в церковь, наслаждаться жизнью — но на деле оказалось не до этого, потому что нам в стране очень рано отдыхать. Просыпаюсь — включаюсь в работу, и так допоздна. Провожу встречи, помогаю правозащитникам. У меня нет времени с кем-то знакомиться и так далее. Я чувствую, что имею доверие от людей, и понимаю: должна донести до мира правду о том, что пережил, ибо от этого зависит судьба других.

 

– Как ты чувствуешь, в нынешних кремлевских политзаключенных есть потенциал стать теми, кем позже стали для Украины диссиденты-«шестидесятники»? Я, например, был поражен, насколько совпадают истории, рассказанные Мирославом Мариновичем, и рассказанные тобой, потому что эти истории общие не только методами карательных органов, но и, например, тем, как преодолевается страх. Или ты примеряешь образ диссидента до заключенных этого поколения?

 

В одном из первых интервью Геннадий говорил: «После того, как я пришел на суд и сказал, что Кольченко и Сенцов не виноваты, во мне что-то изменилось — я перестал бояться». Эти слова 25-летнего крымчанина перекликаются с воспоминаниями Мирослава Мариновича, который, будучи примерно такого же возраста, попал под репрессии КГБ. Мирослав вспоминал: «Гора упала с плеч вместе с ощущением, что я не имею больше чего бояться, потому что объявил им личную войну». Проходят десятилетия — московская система не прекращает издеваться с человека, не прекращает плодить политзаключенных.

 

 

– Наверное, диссидентами становятся тогда, когда так определит народ. О человеке будут судить по его делам. Но для меня слово «диссидент» имеет печальные ассоциации. Человек проходит через большую боль. Например, я не могу вернуться домой, не могу увидеть море, свой дом.

 

– Как на судьбе политзаключенных влияет огласка? С одной стороны, это хорошо, когда говорим о порабощенных, привлекаем внимание мирового сообщества; а с другой стороны — Кремль сразу видит людей, которые являются важными для украинцев, и «повышает цену». Надежда Савченко, Олег Сенцов…

 

– С чем повезло Надежды Савченко? Как только она попала в плен, то сразу привлекла к себе внимание, вокруг нее возник шум. Когда есть это внимание, то палачи боятся пытать.

 

– То есть огласка — это таки хорошо?

 

– Почему меня держали в изоляторе временного содержания и не переводили в СИЗО? Чтобы я никому не рассказал о себе, чтобы никто меня не увидел, чтобы никто не узнал, в каком я состоянии. Если человека сразу показать, освещать ее судьбу — репрессивные органы будут лишены возможности пытать. Так, будут оказывать давление, будут даже бить, но будут осторожнее.

 

Согласен, они выставляют «цену». Но и нам, конечно, надо давать огласку о тех [российских] заключенных, которые есть в наших тюрьмах. Мы боремся за наших граждан, привлекаем к ним внимание — а Россия к своим равнодушна, россияне о них даже и не знают. Они в информационной блокаде. Нам надо делать дырки в стене, прорываться. Заставлять их общество — по крайней мере сознательную часть общества — давить на власть, чтобы она ускоряли меры для освобождения.

 

– В деле обмена заключенными и пленными Украина пытается действовать в рамках правовой системы, я бы сказал, демонстрирует определенное благородство. С Россией все наоборот. Однако во время войны это, наверное, создает ей преимущества — не так ли?

 

– Мне как человеку, который боролся и борется за свое достоинство, мне бы очень хотелось, чтобы мы сохраняли свое достоинство. Потому что мы сделали Революцию достоинства.

 

– …достоинство в отношении к своим или к чужим?

 

– К своим и к чужим. Все надо делать в правовом поле. Я не согласен с мнением, что это нас ослабляет. На войне делается 30%, а все остальное — дипломатия, политическая игра и так далее. Когда я встречаюсь с иностранными политиками и дипломатами, рассказываю историю наших политзаключенных, показываю документы — они удивляются. Для них политзаключенный — это просто заключенный, который что-то сделал и сидит за какую-то «политику». Когда они начинают узнавать о пытках советских времен, про условия содержания — испытывают шок. А мы за правду получаем союзника.

 

– Как ты оцениваешь недавнюю историю с «диверсантами» в Крыму?

 

– Глядя на это дело, можем провести аналогии: «Хизб ут-Тахрир», дело «крымских террористов», «диверсанты». Россия тиражирует «террористические» уголовные дела с определенной реґулярністю. Обвинения в терроризме, диверсиях — это серьезные обвинения, общество находится под впечатлением от таких дел. Возможно, это попытка отвлечь внимание, переключить общественное недовольство. Эти три дела объединены тем, что всем инкриминируют попытку что-то взорвать. Но никакого взрыва на территории Крыма не прозвучало. Такие «экстремисты»…

 

Мы можем проследить, что дело за делом идут обвинения, а фактов нет. Обвинения строятся на том, что люди дают какие-то признания, и это единственные доказательства. Если смотреть на видео с признанием Евгения Панова (это главарь «диверсантов», согласно обвинению ФСБ. — «Z»), то я узнаю ту стену — стену, возле которой он сидит. Это стена кабинета ФСБ на бульваре Ивана Франко в городе Симферополь, где меня допрашивали и пытали этажом выше. Когда я смотрю на него, у меня впечатление, что ему только что сняли пакет с головы. Когда я давал показания на камеру, меня пытали уже десять суток. Меня уже перевели в Москву, и ко мне пришли те самые палачи, которые этим руководили. Говорят: «Поверь, ты нам дашь эти показания. Это вопрос времени». Мне было страшно думать, что все это придется пережить снова…

 

– Сейчас трудно представить, что Украина позволит себе пойти на диверсии против этого вооруженного гиганта — России. Но на каком-то этапе истории, когда Украина окрепнет, а Россия ослабнет — или ты теоретически допускаешь возможность (как и оправданность) диверсионных операций в Крыму?

 

– Я не вижу решения крымского вопроса вооруженным путем вообще. Мы должны смотреть правде в глаза: мы можем что-то противопоставить целой армии России? Нет. Нам очень большой ценой удалось локализовать конфликт на Донбассе. Мы должны осознавать, что российская армия лишь частично показала там свою силу. Надо рационально подходить к собственным возможностям. Кроме того, не стоит забывать, что много людей находятся в Крыму в заложниках. Там есть моя бабушка, которая не хочет покидать родину. Но она полностью за меня, и всегда меня поддерживает. Таких семей много. И идти туда войной, да еще и против целой империи — это бессмысленно.

 

Нам надо работать именно в политическом поле, поднимать собственную экономику, бороться, развиваться, убеждать другие страны в том, что давление на Россию должно продолжаться. Пока не придет время — а такое время обязательно придет, ибо история это показывает — и в России не начнутся изменения. Я надеюсь на то, что русские под давлением мирового сообщества, под бременем санкций, под действием политики ембарґо будут вынуждены провести какой-то новый референдум в Крыму, который подтвердит, что Крым относится к Украине. Это мое желание, чтобы случилось таким образом и не пришлось проливать никакой крови.

 

– Крымчанин Юрий Ильченко, которому удалось бежать с полуострова из-под домашнего ареста, говорит: война с Россией — следствие желания украинцев быть свободными, следствие Майдана. Как тебе, кримцеві, воспринимать тот факт, что ценой обретения свободы является потеря территории, потеря твоего Крыму?

 

– То, что происходило в Крыму, было запланировано уже очень давно. И если бы они не забрали Крым, то просто понемногу высасывали бы из нас все силы, подавляли бы, продолжали русификацию. Все это когда-нибудь бы произошло. Эта аґресія готовилась годами. Но 2014 год стал переломным моментом, он раскрыл глаза лично мне, моей семье и многим моим знакомым. Сейчас я чувствую себя свободным, мой дух свободен. Оглядываясь назад, могу сказать, что моя жизнь до Майдана было подневольным. Я не имел желания чем-то заниматься, а теперь я не хочу стоять в стороне, я хочу строить государство.

 

– Когда произошла эта перемена во взглядах?

 

– Я изначально был против Майдана. Прежде всего — против соглашения о зоне свободной торговли, именно экономических изменений. В Крыму российская пропаґанда работала очень сильно. И потом так случилось, что 16 февраля мне довелось побывать на Майдане. Тогда говорили: хотите убедиться, что такое Майдан — приходите и посмотрите.

 

– То были уже последние дни.

 

– Я возвращался в Крым из Закарпатья транзитом через Киев, и пошел на Майдан. Тогда еще раздавали листовки с призывом приходить 18 февраля на мирное шествие. На Крещатике были огромные фотопортреты: «Беркут» с «коктейлями Молотова», помповые ружья, милиция избивает беззащитных людей … На фотографиях — все наоборот, чем считали в Крыму: мирные и вдохновленные люди, старые и молодые. У тех фотографий я почувствовал опустошение внутри задрожало. Когда уже вернулся домой, то вижу: убивают людей там, где я был несколькими днями ранее. Этой девушке, которая помогала ребятам на баррикадах, пуля попадает в шею и она пишет в Facebook: «Я умираю». Тогда меня перемкнуло. Я почувствовал, что сидеть дома уже не могу.

 

– Украина этими днях отмечала 25 лет провозглашения Независимости. Ты высказывал на пресс-конференции такое мнение, что путь к Независимости лежит через утверждение достоинства и отстаивание прав обездоленных.

 

– Так, через помощь человеку в беде.

 

– Мне кажется, здесь можно перейти к идеологии. Мы видим интересную трансформацию, когда борьба за права слабого (что присуще левым политическим течениям) переросла в чувство патриотизма (правые течения). И здесь наиболее красноречивым примером, наверное, будет Александр Кольченко, который принимал участие в антифашистских, анархистских движениях, а на судебном процессе пел Государственный гимн.

 

– Я даже в суде не мог на него смотреть, потому что мне было стыдно. После освобождения общался с его родителями. Как говорят родные, это человек — «увидеть и обнять»: высокий, худющий, с печальным взором, не способен никому навредить. Но он любил Украину, он был против тирании. Каждый анархист выступает против тирании, против того, чтобы власть кого-то угнетала, унижала. Насколько я понимаю анархистский движение, то в основе — свободное общество. Кольченко боролся за свободное гражданское общество. Но по духу он украинец, очень достойный человек.

 

– Тебе столько же лет, как и Независимости. Как менялось отношение к Украине в течение этих 25 лет — твое, твоего окружения?

 

– Перед Революцией достоинства многие в Крым относился к Украине как к месту, где родился, как к чему-то, что определяется отметкой в паспорте. Я немного знал историю, изучал в школе украинский язык — но это было как в кинотеатре, когда ты остаешься отстраненным зрителем; я не был актером в этом процессе. День, когда лично я почувствовал, чем для меня является Украина, был праздник 8 марта, когда мы вывели около 10 тысяч украинцев на акцию в Крыму — без поддержки, без денег, мы собрали 10 тысяч людей в русскоязычном регионе, который был окружен войсками, где были 12 тысяч кубанских казаков, которые почти целым составом сопровождали нашу акцию. И мы не боялись. Мы шли, пели украинский гимн. Помню, я нес украинский флаг — таким счастливым, как тогда, я никогда не был. У меня до сих пор слезы наворачиваются, когда я вспоминаю этот момент. Нас так много уходило, и это удивительное чувство, когда сжимает в груди и перехватывает дыхание, — огромное счастье.

 

– У тебя красивая вышиванка. Когда ты впервые надел вышитую рубашку?

 

– Когда начал общаться на украинском языке. Два месяца назад, после освобождения.

 

– Прекрасно. Как ты воспринимаешь упреки в определенной «половинчатости» патриотизма крымчан? Объясню этот вопрос на примере Олега Сенцова. В прошлом году вышла книжка его рассказов — очень добрых, трогательных — и среди них было одно с неприятным эпизодом, в котором Олег описывал семью «натуральных хохлов с соответствующими повадками». Нужно ли ему укорять за тех «хохлов»?

 

– В 2010 году полстраны проголосовало за Виктора Януковича. А потом схватились за голову: «Что мы наделали?». Это не тот случай, когда надо искать «крайних».

 

Олег Сенцов — выдающийся режиссер, он получил много наград за свои работы. Олег был на Майдане все время, стоял в первых рядах. Когда революция завершились, он поехал в Крым и до последнего момента помогал нашим военным. За эти взгляды, за ненависть к путинскому режиму его задержали. Как можно говорить, что он не патриот из-за того, что когда-то написал в книжке?

 

Даже тогда, когда началась аннексия Крыма, многие люди продолжали считать, что «все нормально». Только потом они осознали, что не все «нормально», и их мнение менялось. Наша миссия — показать путь, куда прийти. Если человек присоединяется — то нас становится больше.

 

– Твое отношение к упрекам, что крымчане сами виноваты в том, что не удалось отстоять Крым?

 

– Когда мне говорят, что мы «не защитили Крым», что мы — «предатели», я всегда имею вопрос в ответ. Вот я вышел на улицу тогда, когда у нас было военное положение, когда захватывались военные части. А нас кто-то приехал поддержать? Я не видел какой-либо поддержки со стороны Украины, чтобы кто-то приехал и помогал. Я видел вокруг только крымчан. Нас оставили. Мы никого не предавали: я там был до последнего, а после этого 767 дней провел в заключении за свои взгляды. В Крыму каждый день кого-то сажают за взгляды. Легко смотреть телевизор и кричать: «Крымчане! Ну, давайте!».

 

– Есть оскорбление?

 

– Нет никакой обиды. Я реально оцениваю, что никто не мог приехать, потому что Крым был полностью заблокирован. Мне просто хочется, чтобы они поняли: мы были сами, мне ни копейки никто не дал, чтобы я пошел и купил что-то на акцию или приобрел себе шлем на голову. Нас никто не учил, как проводить акции. Мы просто делали все, что могли.

 

Беседовал Владимир Симаков

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика