Новостная лента

Говорить. Слушать. Слышать

18.09.2015

 

Иван Рябчий. Дважды по десять: лица и голоса. Л.: -Во Анетти Антоненко, 2015. 240 с.

Цена вопроса: 27 интервью Евгению Стасіневичу. К.: Laurus, 2016. 256 с.

Татьяна Терен. RECвізити: Антология писательских голосов: Книга 1-2. Л.: ВЛС, 2015-2016.

 

 

Стало ведутся два разговора, что совпали сейчас во времени, – о стагнации в литературе и о построении экспертного сообщества в литературном процессе (долгострой, что тут скажешь!). И именно экспертное сообщество, уверяют, будет выходом из нашей интеллектуальной и культурного кризиса.

 

На этом фоне показательно публикуются книги интервью с деятелями культуры: «Дважды по десять: лица и голоса», «Цена вопроса», «RECвізити». Всего – шестьдесят четыре собеседники шестьдесят семь разговоров. Каждый из проектов является авторским. То есть: выбирал собеседников, определял концепцию каждого разговора и сборника в целом самостоятельный в суждениях автор. А они – сами по себе на территории культурного производства заметные фигуры и неслучайные люди: Татьяна Терен, Евгений Стасіневич, Иван Рябчий. Был ли это тенденциозный отбор? – Безусловно! И определиться с тенденциями в этих книгах, как мне кажется, и является главным.

 

Книга интервью с художником – жанр у нас не самый популярный, но стабильный в количественном приросте: где-то по одной в год имеем. Их задача – в основном не познакомить с писателем, потому что разговоры ведутся с уже известными авторами (чего бы иначе те книжки покупали?). Здесь важно очертить и «освежить» дальний контекст их творчества. А так – скажу крамольное – не так важно в этом жанре, с кем именно говорят литераторы, как кто говорит «за них».

 

Отмечу сразу: о «пожарное» создание канона современной литературы с четким центром не идет никому из трех авторов. Хотя бы потому, что фигуры литераторов между книгами не циркулируют; повторов только два – в книжке Стасиневича и Терн помещены разговора с Оксаной Забужко и Марианной Кияновской. Определяет эти сборники именно позиция автора (не назову ни одного из них составителем, их роль шире). И это позиция наблюдателя, плотно включенного в ходе эксперимента.

 

«Дважды десять» Ивана Рябчія: десять интервью с украинским художниками, десять – с бельгийскими. Зато эта книжка разговоров – биографическая проза, которая вдруг приобрела причудливого вида сборника интервью. Если в конце концов пристать к такой мысли, то все в этой книге покажется и виправдним, и сюжетно мотивированным. А сюжет по ходу вырисуется довольно занимательный, кстати.

 

Мы узнаем, что Валерий Шевчук раскритиковал юношескую прозу Рябчія. Почитаем, как Иван сотрудничал с Союзом писателей (разговор с Вячеславом Медведем). Как автор книги добросовестно вкалывал на радио (Алексей Довгий и Любовь Голота дают интервью). Что досуг свой он проводит в киевском «Купидон» (беседа с Полиной Городиською). А лучшие рабочие времена – в странствиях Бельгией (первая часть книги). Удачно эта информация работает только в одном направлении: так передается ощущение дискомфорта от публикации «неочищенной» биографии. Относительно своих героев Рябчий поступает честно: они играют в игру контекстов, когда соглашаются на прямое говорение о себе, он отплачивает тем самым – прямым говорением о себе. Такой себе обмен эмоциями. А знаете, чем в «интервью с художниками» грозит героям игра контекстов? – Репутационными рисками.

 

Зато в самих интервью весят две комплиментарные темы, которые болят тоже именно интервьюеру – двуязычие и (не)перекладеність. Естественно болят: Иван Рябчий – переводчик, это его четкая профессиональная идентификация; и она влияет уже на его оригинальную книжку. Вот, скажем, Эрик-Эмманюэль Шмитт несколько раз скажет: меня вдохновляет музыка, я нуждаюсь не слов, а музыки. Тут бы вынырнуть вопросу: Почему не слова? Нет, такого не будет: Шмитт, как прилежный ученик, будет и в дальнейшем отвечать на вопросы о языковые конфликты в Европе. У интервьюера есть магистральная тема. Впрочем, и двуязычие, и перевод тематически богатейшие ресурсы, здесь не поспоришь.

 

За каждым вопросом «какие тексты вы выбираете к переводу?», «довольны ли вы переводами своих произведений?», «читают вас другими языками?» встает глобальная проблема. Ее прямо озвучил Виталий Чернецкий: «Г.: Как Вы выбираете произведения на перевод? Ч.: Почти никогда я не переводил текстов, которые не были мне близкими по своей эстетикой или тематикой. Для создания качественного перевода крайне необходимо чувствовать что-то глубоко общее между твоим собственным видением и тем, что предлагает текст, который ты переводишь». В Другом – текст то ли человек – есть нечто, что до перевода не предоставляется, приблизиться к оригиналу во всех измерениях одновременно невозможно. Следовательно, следует выбирать – на каком содержательном моменте остановиться, чтобы подступиться к содержанию, но автоматически его при этом упростить. Перевод как продолжительный диалог отсутствии и наличии… Круг замкнулся. Эмоции и опыты не переводятся без остатка.

 

В конце концов, эта книга и оказывается неким обширными примечаниями переводчика (и «перевод» здесь – в широком смысле).

 

 

«Цена вопроса» Евгения Стасиневича: восемь интервью с российскими писателями и исследователями, шестнадцать – с украинскими, по одному собеседнику – с Балкан, США и Англии. Историки, антропологи, переводчики, издатели, писатели, философы… Что делать с такой пестротой круга собеседников, кажется, не знал сначала и сам автор. Беседы представлены в хронологическом порядке.

 

Более-менее четко сочетаются интервью двумя сюжетами – личной и исторической ответственностью за высказывания, и соображениями о механизмах канона. Собственно, это единственная из трех сборников, которая прицельно демонстрирует: здесь и сейчас происходит работа с каноном. «Просмотр» – именно это слово чаще всего употребляет автор «Цены слова». Свою работу он, кажется, видит не столько в реформировании «обязательного чтения», как в заполненные белых пятен, реконструкции списка книг за счет других литератур (русской, прежде всего) и других времен (прежде всего советских).

 

Стасиневича интересуют организация литпроцесса, шире – формы культурного производства. Каждой женщине-автору будет адресован вопрос про женскую прозу. Каждому собеседнику – вопрос о литературе генерацию, в беседе с учеными оно модифицируется в вопрос о научной школе. Каждый литератор задумается над ответом на «почему у нас нет современной прозы?» и поразмышляет о значимости и вредность советского культурного наследия (хочет он того или нет). Кто бы не был – расскажет свое отношение к премиальных процессов в литературе (опять: даже если не имеет желания – надо!). Хоть кто расскажет о личной ответственности интеллектуала в культурном и интеллектуальном производстве: кто виноват в идеологическом кризисе? кто виноват в инфляции эстетического ловли? кто в принципе виноват? хоть в чем-то… Образцовый, как на меня, фрагмент «Цены вопроса» – из разговора с Алексеем Толочко: «С: И это пишут профессионалы? Т.: Знаете, здесь нас должно больше волновать вопрос, кто это читает».

 

Письмо и чтение – два природе состояния гуманитария, отмечает автор. И гуманитарий в этой реплике – также состояние, «состояние сознания». Это важное утверждение. Перед нами все же книга интервью, где тон задавать должны были бы слушания и говорения. Но нет, именно письмо и чтение – не понимание является здесь основополагающим; письмо и чтение – а следовательно, трактовка. «И поэтому вполне логично, что окончательным стимулом к той или иной беседы, как правило, было то, что человек, то есть спикер, интересна прежде всего мне. Потому что если это так, то и читатели почувствуют неслучайность такого диалога», – предупреждает Стасіневич. Если читать эту книгу как небезстороннє трактовки (другого не бывает) процессов культурного производства, «Цена вопроса» – скажу так, стабильно центростремительная.

 

Игра с контекстом, в котором сформулировано экспертное высказывание (как в Рябчія), в книжке Стасиневича по определению невозможна. Люди здесь, рассуждая о культуре, или знают язык друг друга, или нет. И когда они друг друга не слышат, когда максимально друг другу чужие, содержания их разговоров начинают подстраиваться под «чужой язык» – так возникают новые «неконтролируемые» сообщения. И прежде всего относительно темы номер один «Цены вопроса»: ответственность интеллектуалов.

 

Обостряется эта тема в разговоре с русскими – должны ли интеллектуалы в политическом кризисе, и как эту вину преодолеть, настойчиво спрашивает Стасіневич. Ответы разные, в основном свидетельствуют, скорее, небольшое неудобство, вызванную чувственностью к коллективной травмы, чем этическими соображениями (вопрос «Чем обнадежите украинцев?» прозвучит в книжке не раз). Среди самих украинцев, кстати, на это вопрос ответил разве что Андрей Бондарь, представленный в книге именно как публичный интеллектуал: «Как не крути и что не говори, ты все равно имеешь довольно ограниченный инструментарий, независимо от того, считает кто-то тебя интеллектуалом или нет. Ты не имеешь финансового, политического или физического воздействия. (…) но никогда не владеешь ничем другим, кроме слов с разной степенью внушаемости». Но сама гуманитарная сознание (как положение, с которого начинает свою книгу Стасіневич) – союз вины от непосильной ответственности перед другими и покаяния за несовершенства средств воздействия на них. И все ясно-понятно – и просто по-человечески, и в познавательном плане. Вот только уже с первых разговоров Стасиневича «интеллектуал» подменяется «интеллигентом». А признайте, это понятия из двух разных мировоззренческих систем, и разница между ними именно в разном подходе к вопросам этики (ага, «вина» интеллектуала и «вина» интеллигента – два разные «культурные бремя»).

 

 

«RECвізити» Татьяны Терен: две книги, каждая – десять интервью исключительно с украинскими писателями. Это единственное из трех издание, которое не является сиюминутной публикацией бесед, которые накапливались в течение определенного времени. Несмотря на то, что отдельные разговоры и фрагменты из этой книги были опубликованы в течение двух лет работы над ней, имеем прицельный методический проект красноречивый подзаголовок: «Антология писательских голосов». Так сочетаются два концепта, которые теоретически должны были бы противоречить друг другу – антология и живой голос; но именно их сочетание на практике дает достойный результат. «Разговор с писателем может быть такой же литературой, как и роман», – декларирует Терн и последовательно «на практике» соответствует этому своему постулату.

 

Антология – это презентативный собрания, цветник (буквально). Динамичный жанр, который, тем не менее, призван показать уже закрепленную в культуре тенденцию. Структура, «сетка», которую набрасывают на живые процессы. Обездвиживание и некоторой искусственности не избежать. Терн говорит: ее собеседниками становились те, кого уже нельзя спросить о смысле жизни». Ответственное утверждение. А знаете, в чем курьез? Каждый разговор завершает глоссарий, где литераторы как раз и пытаются сформулировать, что такое «смысл жизни» – и это впечатляющая коллекция банальных суждений. Учителя жизни перед жизнью оказываются беззащитными. Сама структура антологии придает свое базовое противоречие: опыт – вещь живая и подвижная; озвученный смысл бытия – способ искусственно тот опыт ограничить.

 

И тут вступает в игру второй магистральный концепт «RECвізитів». Голос, что звучит – концепция на времени базовая для культурного производства. Она затирает границы между «автором» и «читателем». Чтобы услышать живой голос, надо находиться около того, кто говорит. Кроме того, голос как фактор человеческого тела направляет на размышления о привязанности человека к самому себе. Тот, кто говорит к тебе – он не просто рядом, он еще такой же, как ты. Звучание живого голоса в разговорах с литераторами автоматически снимает какие-то фантазии о мессианстве, проповедничество, неординарную величие и значимость Творца. Выигрышная позиция. На самом деле – единственно адекватная сейчас позиция.

 

Все разговоры «RECвізитів» имеют однородную структуру. Все писатели получали те же вопросы. О детстве, о тех, на кого в своем творчестве ориентировались – «предки»; о своей текущей работе, о тех, с кем контактируют – «современники»; о своих планах на будущее и тех, на кого ориентируются – «потомки». Так, перед нами все этапы непрерывной культурной традиции. Это книга о преемственность, собственно говоря. Основной принцип, на который ориентируется канон по версии Терн, следовательно, генераційний – естественно.

 

Такая принципиальная позиция: между нагромождением теорий литературного процесса Терн выбирает «накопления» конкретных текстов и биографических сюжетов. Так в одной книжке, просто у нас на глазах, формируется несколько литературных сообществ, то конфликтуют, то дополняют друг друга, но им не избежать тесного и не всегда добровольного связи. Если Стасіневич рассуждает о необходимости ревизии советского канона, то Терн то просмотр проводит – мягко и неочевидно, показывая, скажем, путаные и часто мучительные творческие контакты шестидесятников (я не о людях сейчас, а о міжтекстові воздействия).

 

Так или иначе, речь идет о литературе как предельное разнотравья (цветник все таки): она по определению сумма субверсій, что живет мечтами о центр канона. Понятия озвучиваются и последовательно отвергаются как таковые, что претендовать на оценку не могут: диаспорная литература – за борт, литературная школа – туда же, женская литература – следом, массовая литература – вдогонку. И так постепенно сам становится более понятной природа гуманитарного знания: как последовательных полезных редукцій, как необходимое «прожиткове» упрощение.

 

Если предыдущие две книги – это проект, который интерпретирует художественные практики «снаружи» (через собственную биографию, как Рябчий, через экспертное высказывание, как Стасіневич), то двухтомник Терн говорит чисто из художественного пространства, «изнутри». Так, автор оказалась права: разговоры о литературе и является литературой, могут ею быть.

 

Грубые и простые выводы из этих трех непростых книг? Интервью – искусственная взаимодействие. Профессиональный читатель – временный уполномоченный. Литературный процесс – сумма случайных дискурсов. Знания о литературе – контекстуальные и специфические.

 

Так, эксперт – так или иначе, но всегда кризисный менеджер. Если профессиональный читатель разбирается в правилах, то экспертный – на правилах, скажем так, которые регулируют правила, которые применяет профессиональный читатель. Человек, который берется говорить за других (смягчу: структурировать чужие высказывания), обладает привилегированной языке, авторитетным словом. Бесспорно, эксперт «воплощает» знания, но то – исключительно конкретное знание, конкретная навык и исключительный по времени план действий.

 

О’к, поэтому имеем план действий (аж три плана). Приступаем к работе, не?

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика