Новостная лента

Homo Happy

03.08.2016

Разговор с профессором Янушем Чапінським, социальным психологом, о том, от чего зависит человеческое счастье.

 

 

— How are you?

 

— О’кей. Могло быть хуже.

 

— Вы счастливы или нет?

 

— Как кто не родился с серьезным пороком мозга и не повредил его себе водкой или наркотиками, то должен быть счастливым. Даже когда какая-то трагедия выбивает нас из хорошего самочувствия, то благодаря атрактору счастья, то есть генетически обусловленной воли к жизни, со временем мы снова будем счастливы.

 

— Мы есть Homo happy?

 

— Как иван-покиван. Даже когда мы теряем что-то важное, то находим новый смысл жизни. Когда перед миллионами людей предстал сейчас вызов переопределения того, как заботиться о своих интересах, то появляется масса идей, которые два года назад никому бы и в голову не спали.

 

— Как у Вас: написать «Психологию счастья», которая как раз вышла?

 

— Например.

 

— Год назад Вы имели выражение лица, как у пса Плютов, который зарыл кость и не помнит где. Нашли-сьте счастья, пробуя понять, что это означает?

 

— Счастьем я занимаюсь несколько десятков лет. Когда два года назад почувствовал, что это вновь является дефицитным товаром, решил проверить, что о нем знает современная наука.

 

— И?

 

— Нашел себе новую кость. И теорию дальше, так же, как много других.

 

— Итак, благодаря атрактору счастью, хоть PiS беснуется, демократия исчезает, а Запад отдаляется, и настроение поляков улучшается?

 

— Возвращается к естественному уровню. Так будет независимо от того, сколько общественных групп власть возьмет в полон. Шок меняет настроения ненадолго. Мы имеем в мозге структуры, которые это обеспечивают. Даже после величайших трагедий мы быстро возвращаем себе надежду, что когда-то будет еще лучше, чем было. Благодаря этому мы как вид пережили множество несчастий.

 

— В метро трудно увидеть такое всеобщее счастье.

 

— Если бы Вы заглянули вечером к домам, увидели бы значительно лучшие мины на лицах.

 

— Дома люди счастливее?

 

— Вечером счастливее. В целом мире наихудшим является время, когда встаем и едем на работу. Настроение улучшается ближе к файранту. А возвращение домой уже вполне приятное. Но самым счастливым является вечер.

 

— Потому сон или секс?

 

— Потому что уже не надо делать, проверять, доказывать. В течение дня — как видно из исследований — в среднем больше довольны пенсионеры и безработные. Не имеют такого льосу ни утром, ни на работе. Но в целом именно они наименее удовлетворены жизнью.

 

— То есть все же это правда, что работа дает счастье.

 

— Работа дает счастье в работе. Упорядочивает жизнь, дает смысл, контакты с людьми, ощущение ценности. На работе мало кто счастлив, но без работы мы менее счастливы.

 

— Форса?

 

— Деньги дают счастье бедным. В бедных странах уровень счастья растет вместе с ВВП. А после достижения определенного потолка зависимость становится обратной. Состоятельные общества, которые не достаточно счастливы, перестают богатеть.

 

— Например?

 

— Греция, Южная Италия, собственно целый бассейн Средиземного моря.

 

— Поскольку нет людей, обреченных на несчастье, то чем же являются депрессии и самоубийства, число которых по всему Западе растет?

 

— Пару процентов людей рождается с худшим сценарием жизни.

 

— Фатум?

 

— Гены. Фатум только для тех, что хотят быть счастливее, чем есть.

 

— Pursuit of happiness, то есть гарантированное конституцией США право человека искать счастья, — это абсурд, потому что и так никто счастья не найдет?

 

— Никто не найдет больше счастья, чем записано в генах — хоть бы имел гениальнейших коучерів, мастеров, учителей, воспитателей, родителей. Они нужны, чтобы мы достигли своего максимального уровня счастья. А распределение ощущение счастья идет четко за географическими параллелями. Что люди ближе к полюсу, тем счастливее. Чем ближе к экватору, то более несчастливые.

 

— А солнце будто дает счастье.

 

— Шведы достают в Тоскане большую порцию счастья. Но будучи в себя, счастливее итальянцев в себя.

 

— Рвем ноги в Швецию?

 

— Мы в Швеции не станем генетическими шведами. Будем иметь свой ниже шведов уровень счастья минус свет, которого там меньше. Но есть исключение от закона географической широты. Это общества Латинской Америки. Они обитают ближе к экватору, а за ощущением счастья сравниваются с северными европейцами.

 

— Потому?

 

— Это смущало меня годами. Только написав эту книгу, я нашел ответ в Михаила Минкова, болгарского психолога, работающего в Штатах, который выработал методику исследования распространение в разных обществах разных аллелей — то есть вариантов — гена, что отвечает за нейромедиаторы, которые способствуют хорошему самочувствию. Оказалось, что в Мексике аллели счастье значительно более распространены, чем где-либо в Европе. При латиноамериканской генетической структуре можно иметь счастливое общество, несмотря на поразительную бедность, высокую преступность, насилие, безработица, неуверенность в будущем. Латиносы не должны так бороться за счастье, как люди Запада.

 

— Даже когда живут в лачугах?

 

— Людям, которые имеют аллели счастья в ДНК, для счастья не надо того, что немцам или итальянцам. Поэтому каждый знает, что означает испанское слово фиеста, но никто не знает, как оно звучит по-немецки. Одни поколениями ерзают утра до ночи, имеют золотые горы и все время несчастными, а другие очень мало работают и немного имеют, а являются счастливыми, потому что играют. Это показывает, что, когда целью людей является счастье, то каждое общество должно стремиться к его постижению иначе. Потому что они отличаются с точки зрения генетической структуры. Разница между шведами и португальцами не только в том, что одни — высокие блондины, а другие — низкие брюнеты. Внутри мы также являемся другими. И генетически обусловленные различия могут касаться не только уровня счастья, а также и отношение к казни смертью или религиозности. То есть не везде удастся реализовывать модели общества, государства, экономики, которые функционируют в США или Германии.

 

— Счастье надо унаследовать?

 

— Каждый или имеет его в своей ДНК, или нет. Однояйцевые близнецы одинаково счастливы, даже если их воспитывают в других семьях, никогда не встретятся и имеют абсолютно иное жизни.

 

— То есть не стоит грызться из-за детей, потому что мы им или дали хорошие гены — и они будут счастливы, или дали плохие — и ничего не поможет.

 

— Детям надо дать шанс использовать то, что имеют в генах. Как столкнутся с препятствиями, то могут потерять потенциал. Но выше генов человек не выскочит.

 

— Каждый стремится асимптоты к тому уровню счастья, который имеет в генах?

 

— И руководствуется при этом иллюзией гедоністичного прогресса. Как вид мы ненасытные. Особенно мы, европейцы: независимо от того, в какой степени мы счастливы, всегда хотим иметь лучшее авто или высший общественный статус, хотя известно, что это счастья не дает.

 

— Не стоит копить или занимать на домик, потому что это не даст нам больше счастья?

 

— Счастью, как правило, можно навредить. Алкоголь, наркотики, злой викт могут упустить генетический потенциал.

 

— Викт?

 

— Хорошее питание дает больше счастья, чем деньги. Кто ест фрукты, овощи и рыбу, то чувствует себя счастливее. Это неправда, что колбаса является ключом к счастью поляков.

 

— Кто имеет форсу, тот ест спаржу и рыбу, а менее счастливые едят хлеб и колбасу.

 

— Менее состоятельные также счастливее, когда едят больше овощей и рыбы. А богатые потребляют больше мяса, менее счастливыми от тех, что едят рыбу.

 

— Счастливыми, то есть какими?

 

— Счастье — это как ток в компьютере. Питания. Злополучный не думает о позитивные цели и не прилагает усилий. Рано не хочет встать с кровати, работает без вдохновения, не заботится о себе. Чем больше имеешь в себе этого тока, тем больше стараешься иметь его еще больше, ты придумываешь новые цели, реализовываешь с вдохновением.

 

— Чтобы иметь больше удовольствия.

 

— Не конечно. Удовольствие на горизонте подслащивает страдания на пути к нему.

 

— Как Стафф писал: «Между протянутой ладонью и плодом деревьев / Спит счастье».

 

— Пока нам кажется, что мы его достигнем. Генетически, если речь идет о счастье, люди делятся на два основополагающих типа. Одни ставят на максимизацию безотлагательного удовлетворения. Не будут реализовывать никаких далеко идущих целей, если это предварительно требует ограничений. В Польше таких людей есть более-менее одна третья. Их счастье — это мелкие радости. Даже если безработные, то мыло гайнують время и слышатся счастливыми.

 

— То есть такой себе Кола Брюньйон.

 

— А большинство выбирает аристотелівський ср. эвдемонизм — сделать все, чтобы использовать свой потенциал. Они много выдержат, когда верят, что достигнут далеко идущей цели.

 

— Которые счастливее?

 

— Тоти вторые. Мало кто читал дневники декабристов. Я зачитывался. Сосланы в Сибирь, угнетаемые царскими службами, а в целом, счастливы, реализованы, активные, в поиске ниш, дающих ощущение немарнованого жизни. Как бы другие нам устроили мир, большинство из нас себя в нем найдет.

 

— Кісєль [Стефан Кісєлєвський]: «То, что мы в заднице, это ясно. Проблема в том, что начинаем там устраиваться».

 

— Чем проблема? Это сила вида.

 

— Роскоши рабства?

 

— Не рабство является счастьем, лишь способность строить счастье, несмотря на рабство. Или мы имеем 20 лет, 80 — каждый из нас имеет свой постоянный уровень аппетита на жизнь.

 

— То есть счастье — это гены…

 

— И воспитание, которое решает, как гены трансформируются в действие мозга и тела. И еще подгонка культуры в структуры генов в популяции.

 

— То есть?

 

— Например, среди китайцев и других коллективистских обществ распространенной является версия гена, который в Европе мы бы признали патогеном, ибо он не способствует действующей в западной культуре индивидуалистической установке. Если иметь типично китайскую колективістську ДНК, то невозможно достичь своего генетического потенциала счастья, принимая индивидуалистическую стратегию жизни, характерную для культуры Запада.

 

— Культура и политика должны адаптироваться к генов?

 

— Гены не изменить. Культуру меняют на протяжении поколения. Легче всего изменить систему. Система, которая слишком отстает от местной культуры и не подходит к генов, делает людей несчастными, поэтому ведет к бунту и отбрасывается.

 

— То есть в Польше никогда не будет, как в Германии, потому что «ген польскости» определяет границы эволюции общественно приемлемой системы?

 

— Мы всегда отличались. Это вытекает не только из исторической случайности.

 

— Таким путем можно прийти к выводу, что, например, общественные различия между афроамериканцами и євроамериканцями имеют не только исторические источники, но и генетические.

 

— Имеют.

 

— То есть Вы расист.

 

— Я пишу в книге о такое подозрение. Но я считаю, что, признавая значение генетических различий, не надо принимать расистского взгляда, что одни лучше, а другие хуже.

 

Зато, поскольку благодаря генетике мы знаем, что различия между обществами имеют не только исторические основания, но и генетические причины, то добросовестность говорит принять это к сведению и задуматься, что из этого возникает.

 

— Что из этого возникает?

 

— Например то, что ответ на вопрос, в Польше будет, как в Германии, с большой вероятностью должна быть отрицательной. Потому наше типичное счастье есть все же нечто другое за счастье типичного немца. Но это не означает, что мы всегда должны быть беднее, слабее, хуже развиты, чем немцы. Мы можем быть столь же богатыми и цивилизационно развитыми, но мы не будем лучшей Германией, чем Германия. Мы можем с ними конкурировать и даже выигрывать, только должны это делать иначе, чем они.

 

Роберт Патнэм пишет, что на севере Италии есть иначе, чем на юге, демократическое правовое государство там является исправной, потому что там веками действовали церковные хоры и люди умеют уважать правила сотрудничества. Но нет хорошего объяснения, почему во Флоренции эти хоры действовали, а в Неаполе — нет. Почему на севере людям хотелось совместно петь после работы, а на юге — нет? Ответом немного другие гены, следствием которых является несколько иная культура, что творит несколько другие отношения между людьми, потому что для счастья им надо немного другое.

 

— Речь Не идет о том, что юг Италии покоряли греки, а север — германцы?

 

— Именно об этом и говорится, что есть другие генетические смеси, следовательно, их культурные экспрессии является другими, и, чтобы достичь полноты своего потенциала счастью, они требуют других системных рамок. А втискивание их в один порядок приводит к тому, что они реагируют иначе. Каждый лад одним аллелям будет служить лучше, а другим — вполне хуже. В Италии это существенная разница. Так же, как и в Польше, потому что коренные великополяни чаще смешивали свои гены с немцами, а підляшани — чаще с россиянами.

 

— Сейчас получится, что поляризация PO-PiS — это выходка аллелей.

 

— Генетически может быть обусловлено то, что одни скорее являются индивидуалистическими, а другие — скорее коллективистскими.

 

— Итак, если мы хотим достичь уровня счастья, записанного в генах…

 

— То держимся принципа Мельничного. Будем делать свое!

 

— То, к чему мы имеем желание?

 

— То, при чем мы хорошо чуємося и при чем хорошо слышится культура, в которой мы живем.

 

— Конформизм является дорогой к счастью?

 

— Культура нам не покорится, поэтому мы должны подчиниться культуре.

 

— Фу!

 

— Мы можем бунтовать, но тогда должны сделать бунт смыслом и целью жизни. Со всеми вытекающими последствиями. Мы с этим не будем хорошо слышаться, не будем счастливы и можем быть наказаны. Это случай геев в Польше.

 

— В смысле?

 

— Польская культура, подобно как и русский, принадлежит к наименее толерантных в отношении сексуальных меньшинств. Парады равенства, демонстрация сексуальной инаковости, камінґ-аут порождает в Польше угрозу резкой культуральной мести.

 

— Имеем гомофобию в генах?

 

— Не непосредственно. Культура, я подчеркиваю, не есть просто транспозицией генов. Она является формой адаптации общественных отношений доминирующей в группе ДНК.

 

— Польской идентичностью руководит ген страха перед образом пары геев, что вызывает выделение избытка кортизола? Шутите?

 

— В культуре это связывается с сильной позицией семьи и религии, культом детей и женщин, силой локальных сообществ. Из этого возникает предубеждение относительно всех, кто нарушает обычаи, злютовують группу. Нарушение традиционного порядка, с которым польская культура связывает образ счастья, вызывает гомофобну тревогу.

 

— Большинство из нас имеет гены, культурная экспрессия которых конвертируется в консервативные политические взгляды?

 

— Наш польский генетический набор способствует созданию культуры, не склонной экспериментировать и настраивать существующие структуры.

 

— Это вроде тоже какое-то предупреждение для PiS.

 

— Судя по культуральной экспрессии, мы является обществом, генетически расщепленным. Анархическая шляхетская культура является радикальной экспрессии индивидуального гена, для которого счастье — это прежде всего свобода. Szlachcic na zagrodzie [równy wojewodzie — Шляхтич на огороде равный воеводе] и т. д.

 

— Это было 10 процентов общества.

 

— А большинство наследует коллективистский ген культуры панщинних крестьян, которые могли выжить только как покорные члены небольшого сообщества. Индивидуалисты, наделены неспільнотними аллелями, были на селе еліміновані. Основной ценностью стала семья и локальное сообщество. Это является общественно доминирующие аллели, экспресси которых теперь культура польской демократии.

 

— То есть счастливый генетический поляк…

 

— Как правило, сидит дома с женой, окруженный детьми…

 

— …кобелями, котами…

 

— Могут быть козы, кролики, лошади, коровы. Лишь бы много. А на соседних парцелях — кузены, шваґри, вуйки, связаны генетическими узами. Сами свои. Как бы что, то помогут. Так безопасно мы ся слышим. Только в такой конфигурации предки большинства поляков могли выжить. Кто имел гены, которые нуждаются в индивидуальной экспрессии, то, как правило, в Польше не имел шансов их передать.

 

— Индивидуальная судьба также так мощно детерминируется генами?

 

— Здесь большее значение имеет случай, а меньше — статистика. Но можно проследить, как структура генов определяет сценарий жизни человека. Экстраверты — а это генетически обусловленная признак — скорее становятся политиками, чем программистами. Одни легкомысленные и не слишком подвижные, поэтому ввязываются в проблемы, другие же — храбрые и расчетливые, поэтому покоряют мир. Это также является экспрессия генов. Погідні лица — а гены имеют на это очень большое влияние — значительно легче находят хорошего партнера, творят лучшие семьи и живут заметно дольше.

 

— Кто имеет аллели счастья, будет иметь счастья в жизни?

 

— Меньше будет болеть, а как заболеет, то быстрее выздоровеет. Быстрее найдет партнера и создаст хорошую семью. Будет иметь больше приятелей. Как потеряет работу, то легче найдет новую. Лучше карьерно расти. Быстрее будет подниматься после жизненных ударов.

 

Может, полякам надо с детства давать что-то для улучшения настроения?

 

Субстанции, улучшают настроение, со временем перестают действовать и вызывают психическое похмелье. Мозга не обманешь. Он всегда вернется к своему генетически запрограммированного благополучия. Самое большое, что мы можем, — это упустить хорошие гены, если кому-то природа их дала.

 

Если мы все это примем к сведению, то підважимо фундамент цивилизации, что им является ответственность, которая вытекает из веры в свободную волю. Морально сомнительной станет, ставя под вопрос уголовный кодекс, не только вина, но и заслуги, что подорвет правила справедливого распределения различных наград — от зарплаты до орденов.

 

— На одну научную аболиции не рассчитывайте. Хоть бы мы имели щонайгірші гены на свете, мы бы не ушли от ответственности. Потому что ответственность всегда лежит на нас в том смысле, что все же каждый может использовать или уничтожить свой жизненный потенциал — и только он за это отвечает. Так же, как и каждое общество может уничтожить свой совместный потенциал — и только оно будет виновато в этом. Ни одна генетическая нехватка или избыток с нас этой ответственности не снимет.

 

Разговаривал Яцек Жаковський

 

Профессор Януш Чапінський является социальным психологом и преподавателем на кафедре социальной психологии факультета психологии Варшавского университета. Член Комитета психологии Польской академии наук и научный проректор Высшей школы финансов и управления в Варшаве. Много лет является руководителем панельных исследований «Общественный диагноз».

 

Janusz Czapiński
Homo Happy
Polityka, nr 25, 21.06-27.06.2017
Отреферировал А.Д.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика