Новостная лента

«Я только изменил имена»

27.04.2016

Курт Воннеґут. Бойня номер пять. Перевод с английского Владимира и Лидии Дубрав. – Львов: «ВСЛ», 2014. – 320 с.

 

 

Эта книга могла бы называться «Крестовый поход детей» – кажется, именно так она и должна называться. Она могла бы также называться «Танец со смертью», если бы не утверждала жизнь. Впрочем, она так и называется. Она содержит все эти три названия, что придает ей несколько барочного окраску: «Бойня номер пять, или Детский крестовый поход, он же Вальс со смертью». Барокко – это охимернення. Определенная дистанция. Ситуация после поражения. Способ более не скованного канонами медитирования. Состояние, когда миг истерики позади, а опыт – непозбувний груз приходится нести дальше. С собой. На себе. В себе. Возникает естественное желание поделиться. Необходимость – когда вызванная внешними обстоятельствами, теперь она идет изнутри. Звенит, доводя до безумия, поэтому не остается ничего лучшего, чем попытаться уловить это звучание. Поделиться, так удобнее (в частности, когда речь идет о чем-то крайне неудобное; собственно, тогда – в первую очередь). И наверное (это главное) – справедливее. Поделиться можно по-разному, для писателя это – рассказать.

«Бойня номер пять», несмотря на все, – гимн жизни. Возможно, ога, если бы «гимн» и «ода» не звучали слишком помпезно, в связи с историей литературы. Тщеславие одних омрачило брутальный реализм других – к примеру, некоего Ганса Якоба Крістоффеля фон Ґріммельсгаузена, сегодня надежно забытого. Его opus magnum впоследствии напосідливо цензуруватимуть, больше всего – в двадцатом веке, в его второй половине. Ибо от того, что там понаписано, испугаются дети. И у взрослых тоже может произойти звихнення: полное переиздание «Симпліція Тойча», то есть «Простака-немца», которое книжном магазине похоронили в самые глубокие закоулки, чтобы книжка не продавалась, и ее можно было как можно быстрее изъять из ассортимента, не оставляет камня на камне от воображаемого целомудрия человечества. Мы хотим видеть себя лучшими, чем мы есть. Ничто не может отнять этого права – ни одна правда.

Это и есть шизофрения – та, о которой упоминает в предисловии к своему произведению Воннеґут («Этот роман написан телеграфным, немного шизофреническим стилем, очень популярным на планете Тральфамадор, откуда родом летающие тарелки»). Да, это можно назвать и иначе – стремлением к прекрасному. Например, бомбежка Дрездена под фуги Баха или музыку Моцарта – это еще прекрасно, или уже – нет? Можно сделать такой фильм с соответствующими картинкой и звуковой дорожкой – что он будет вызывать у зрителя? Или улавливает эти чудесные мелодии сквозь грохот бомб и вызванных их попаданием разрушений протагонист романа, который нашел убежище в катакомбе бойни номер пять? Способен ли он оценить красоту, созданную человечеством?

Воннеґут распят между обеими принадлежащим – до виновников в равной степени, как и к жертвам. Это его личный опыт, на что он недвусмысленно указывает в названии произведения, ибо «Бойня номер пять, или Детский крестовый поход, он же Вальс со смертью» – только первая часть, дальше там стоит еще:

 

Произведение, которое написал Курт Воннеґут, американец немецкого происхождения в четвертом поколении, который теперь живет в полном достатке на мысе Кейп-Код, в Массачусетсе, и курит, как паровоз [паравоз]. Когда-то очень давно он служил в американской армии, был пехотинцем-разведчиком, потом попал в плен и стал свидетелем адского бомбардировки [бомбежка] немецкого города Дрездена, который в свое время называли «Флоренцией-на-Эльбе». Он вернулся, чтобы теперь рассказать об этом.

 

Такое, как сказал бы рассказчик. «Когда-то очень давно», это попытка отодвинуть то, что было, в часовом невероятность, превратив темпус на модус: именно так начинаются сказки. «Нет повести печальнее на свете не найдете, / Чем о любви Ромео и Джульетты» – этими словами когда-то очень давно Шекспир подытожил «Ромео и Джульетту». Не то чтобы Шекспир ошибся (корифеи не ошибаются; что более инфантильное общество, то реже – да?). Просто, оказывается, есть и другие не менее печальные повествования. По-другому печальней. На другой лад. Что не лишает их элегических, сатирических и фальшивых ноток. Если у Шекспира сумм – нарративный, то у Воннегута он – композиционный. И оказывается не только в словох и зґенерованих ими картинках, а и в способе повествования, в том великолепном сочетании разных техник письма, суть которых там, где они сходятся, на тех рубцах, где проступает настоящий боль – простите, содержание. Впрочем, трагедия «Ромео и Джульетта» создана в «дотрагічний период» в творчестве английского драматурга, «Бойня номер пять» Воннегута – после трагедии. Воннеґут ближе к тому «По ком звонит колокол», знакомого нам через Хемингуэя. До Джона Донна, чем к Шекспиру.

A propos, англичане. Роман Воннегута состоит из многих красноречивых деталей. Англичане – лишь одна из них. «Быт военнопленных как зеркало ментальности народов». Дошло до того, что в конце войны нацисты-охранники лагеря заискивают перед заключенными в надежде на кусок хлеба. На щепоть табака. На запах горячего шоколада. На право его вдохнуть. Так что уже удивляешься, кто кому узник – англичане немцам или немцы англичанам. И не потому, что сталинская Москва – затятіший враг Гитлера, чем Лондон. А в отношении людей к себе и («родных») режимов к людям. Для американца Піліґріма это открытие вроде откровения. Оно объясняет заключительная сцену другого англоязычного романа – «Повелителя мух» Уильяма Ґолдинґа, то предложение, проказане британским офицером английскому мальчику. Где-то так. Впрочем, это лишь эпизод.

Эстетика смерти имеет длинную традицию. Как и эстетика убивания. От барокко до экспрессионизма (это, конечно, в искусстве). Кстати, першопоява «Авантурницького Симліциссимуса», в котором события происходят на фоне Тридцатилетней войны, вызвала ажиотаж на книжном рынке (книга шла нарозхап, за ней стояли очереди!) и гурму пиратских перепечаток, и это в эпоху, когда печатная продукция стоила небольшое имение. Угрозы автора пообтинати когти беззастенчивым издателям ничего не дали. С тех пор авторское право и интеллектуальная собственность продвинулись вперед. В Германии, откуда происходил Ґріммельсгаузен, тогда как сам Ґріммельсгаузен стал достоянием, которому уже давно более трехсот лет и на которого не распространяется копирайт.

Книги о войне вызывают подозрение. В милитаризме, воспевании войны, следовательно умерщвление. В пацифізмі, за которым торчат уши врага. Когда настоящие, когда мнимые. В идеологических манипуляциях, пусть там какого сорта и краски. На войне кто-то погибает, кто-то обогащается. Что только не обвиняли в развязывании войн; помраченный, неспособный справиться с вызовами истории герой Рота, граф Франц Ксавер Морштин, да и сам Рот – национальные государства, пусть даже национализм стал решающей каплей легковоспламеняющейся смеси, которая спровоцировала мировую бойню (позаимствуем термин у Воннегута) империализмов, – оно как-то ускользнуло из внимания Рот – на это только и ждали.

Тем временем войны сопровождают человечество от начала существования до – гм, цивилизованного настоящее. И это достаточное основание, чтобы задуматься. С такой точки зрения, человечество напоминает сумасшедшего Amokläufer, который бежит, падает, встает и истошно несется дальше, только чтобы не оказаться сам на сам с собой.

Человеческая память коварна, ей прагнеться верить в подвиг, хотя бы потому, что подвиг – комфортнее, чем костыль под рукой, тогда как страдание – это то, с чем остаешься наедине. Величие – как наркотик. Нет коллективных страданий. И ответственность за преступления всегда индивидуальна – в частности, и тогда, когда они совершены в массовом психозе. В этом плане с Воннеґутом все в порядке. Неладно с миром, который он изображает. Этот неладно писатель пытается выразить определенным образом, прибегая к соответствующим нарративных техник. На уровне фигур может показаться, что помешаны – герои. На уровне композиции таким является ракурс. Точнее, ракурсы. И эта смена, осцилування между ними – то и есть способ ословити помешательство содержания, не Воннеґутом вымышленного, зато им упорядоченного. Воннеґут пытается выложить его – так и сяк, продвигаясь между Сциллой лжи со знаком плюс и Харибдой такой же лжи, только со знаком минус.Так вырастает то, что может претендовать на правду, и Тральфамадор – ее часть, даже если самого Тральфамадору – и это всем понятно – не существует. И: «Война это война». И: «Я не жалуюсь».

Но где же ликование жизни в этом произведении, что считает мертвецов? Небось, в этом самом «цинь-цви-рінь», последнем слове романа, пропетому птичкой, а занотованому человеком. И в этом самом «На деревьях именно распускалось листья» несколькими предложениями передше.

 

Все было именно так, более-менее. Во всяком случае там, где речь идет о войне. Одного моего знакомого и в самом деле расстреляли в Дрездене за то, что он взял чужой чайник. Другой персонаж, которого я знал лично, и в самом деле грозился, что после войны он наймет профессиональных убийц и порешить всех своих врагов. Ну и так далее. Я только изменил имена.

 

Возможно, Воннеґут действительно оказался на небесах, как утверждает в послесловии к украинскому изданию романа Любко Дереш. Возможно, Дерешеві известно нечто большее. Я не знаю. Похоже, если Воннеґут где и оказался, то, скорее, на Тральфамадорі. И уже сказала – на полках книжных магазинов (теперь украинских) и в истории литературы. В той, которая непрестанно пишется. А еще – и это, вероятно, найздобутливіше – тексты Воннегута воссоздают атмосферу времени. Каждый из них на свой неповторимый лад – Воннеґут, Стейнбек, Пінчон, Апдайк…

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика