Новостная лента

Идеальное начало

27.08.2016

 

Анджей Стасюк. Как я стал писателем / Перевод Богдана Ославського. Брустуров: Дискурсус, 2017. 128 с.

 

«Бляха, никто тогда на такси не ездил, по крайней мере никто из нас. Таксисты были подозрительные. Да и когда тебе шестнадцать, то большинству не доверяешь». Вы как хотите, я же убеждена: это идеальное начало писательской автобиографии – жанра, в котором по определению главный герой должен не только иметь достойную сюжетной динамики биографию, но и должен уметь рассказать ее как историю литературного творчества. Или – по-хулигански сделать нечто прямо противоположное, как в этом случае. Ибо речь идет не просто о писательскую автобиографию, а о всегда экстравагантную, точнее – (буквально) эксцентричную прозу Анджея Стасюка – о «Как я стал писателем» (Jak zostałem pisarzem, 1998).

 

Но почему же это идеальное начало? Кому интересно то варшавское такси, дорогое для подростков? Дайте шанс, сейчас докажу «идеальность».

 

 

«Бляха» – это не слово; в смысле, не является единицей информации. И все таки, это первое слово в автобиографическом романе. «Жесть» здесь может просто не быть, и без него сообщение останется содержательным и экспрессивным. Собственно, это касается и самого романа (хотя бы на уровне сюжета): он в целом не делает ставку на информативность или содержательность сообщения. Приличный солидный писатель никогда не начнет свою интеллектуальную биографию «бляха»; значит, одно из двух: или не интеллектуальная биография, или писатель не-приличный (здесь обе версии правильные, кстати).

 

Но «бляха» в начале все же есть. Она здесь для того, чтобы между автором и читателем образовалась буквально с первого слова книги ситуация, которую иногда называют «понимать друг друга с полуслова». Понимаем друг друга с пол-лайки, которая и словом-то содержательным не является. В прозе так создается особый режим чтения, который в реальной жизни мы назовем «единомышленники».

 

Все более-менее значимые этапы биографии героя связаны с осознанием себя частью какой-то группы, детальным анализом этой ситуации включения (как при монтаже – разобрать на фрагменты) и добровольным и мучительным выходом из коллектива. Для начала он бросил школу – просто однажды туда не пришел. Так же не пришел на работу. Дезертировал из армии. «Ладил» себе регулярно одиночные карцеры во время заключения. И эти системные бегства от формальных коллективов сводятся к бесполезному поиска единомышленника. Им и предлагают нам стать сейчас (и тоже, кстати, при помощи инвективы): «Но вообще-то, по правде сказать, я имел нев*бенний приступ скуки и нежелания к как раз доступной формы реальности».

 

«Никто… никто из нас». Мы – это герой романа. Тут редко встретишь Я. Говорит: «Пишу в множественном числе, потому что не люблю признаваться».

 

И даже есть попытки описать, кто такие Мы конкретно. Стасюк рассказывает кратко истории ближайших своих «пацанов». Вон где, например, Ясь, которого все имеют за помешанного – и небезосновательно. Ходит со Святым Писанием и напоминает Чарли Мэнсона из села под Люблином. Окрестил всю малолетнюю тусовку христианскими именами, но привлечь никого не удалось. На роль апостолов малые хиппи не предоставлялись. Но от суммы подобных колоритных персонажей никакое Мы не появится, то ясно, – герои в романе исчезают внезапно и массово.

 

«Мы… из нас» в начале романа – это заявка на креативную генерацию, от которой автор говорит на правах самоназначенного голоса поколения. Книга Марека Гласки о «Красивых двадцатилетних» в романе Стасюка вынырнет не раз, всерьез и со смешком, ее назовут и косвенно зацитують – молодежь Гласки является протомоделлю юных бунтовщиков Стасюка, буквально – старшим поколением. Но там, где Гласки более-менее уверенно чувствует себя в роли «делегата от молодежи», герою Стасюка явно некомфортно. То «мы» в романе используется не для громких заявлений и уведомлений, а для информации типа: мы купили дешевое пиво, мы прогуляли школу, мы не имели денег, мы были идеалистами. Поэтому есть какое-то «нас» в первом предложении, но рядом конкретное «никто». Если генерация Стасюка (поляки, рожденные в 60-х) и предоставляется до описания, то только апофатически, через отрицание.

 

Что это за поколение? – Оно не похоже на молодежь 50-х, вот и весь ответ. И ему выпало стать исторически значимым поколениям Солидарности. Поэтому рассказчик (который уже знает о будущности своих героев) встревоженно несколько раз отметит: «Мы выглядели старше». Звучит даже повышен. Чтобы дальше такое же количество раз (где-то четыре) не была озвучена еще одна общая черта тревожной генерации: сложные отношения с личной гигиеной. Это первая польская генерация, – издевается герой «Как я стал…», – которая не воняла. Вероятно, потому что молодые.

 

Так или иначе, но чтобы образовать некую общность, минимальных однако для юных героев Стасюка достаточно: они выглядят старше и хорошо пахнут. И они должны сделать что-то важное, потому что уже умереть быстро молодыми (как Гласковим юношам) не удастся – и не то, чтобы они не старались: «Охотнее всего мы курили екстраміцні без фильтра, потому что больше всего вредили».

 

«Как я стал…» непревзойденно использует монтажные техники повествования (мне показалось, что даже лучше, чем в более поздних текстах Стасюка, который вообще на монтаже разбирается). Создается такой себе эффект прогулки, где все мелочи, детали, сценки (они и творят сюжет) мы видим не через героя, а вместе с «кино-глазом». А это же автобиография: героем и режиссером является тот же человек на разных возрастных этапах. Персонажи Стасюка пересекаются, взаимодействуют, конфликтуют и расходятся дальше, скажем, по улочкам Праги (в Варшаве) – а мы видим в это время общий план родного автору города, не без ностальгии. Как-то так. Сильно напоминает клішовані через кино 50-х пешеходные прогулки главного героя родным городом; оправдано напоминает – потому что герои «Как я стал…» как раз то кино смотрят и обсуждают.

 

Культурное потребление – это единственный критерий, по которому герой романа годен презентовать себя как часть некой группы (кроме дармового пива и сигарет, ясно). Будущий писатель слушает музыку и читает бессистемно, много и сильно критично. Музыка: «Надо, чтобы было долго, нудно и серьезно. Пять минут гитарного соляка совсем нас не устраивали. Лучше, если бы десять и на перкуссии. Как Пьотровський с Апостолісом на стадионе Леґії». Литература: «Читали Кортасара. Как и все. Мы имели бы читать что-то другое. Кортасар был как Музыкальная почта УКВ. Каждому что-то по душе. Портил нам характеры». Достоевский, Гласки, Стемповський, Борхес, Керуак, Фолкнер, Бакунин, Сартр, Воячек, которого читают исключительно, чтобы шокировать маму, и др. (и со всеми что-то не то, – скажет, повзрослев). Перечень лектуры Стасюкового юного героя и его единомышленников чем дальше, тем больше напоминает один причудливый ритуал обмена, разновидность потлачу. Два племени сжигают на глазах друг друга свое имущество – такое себе коллективное жертвоприношение. Задача: заставить другого сжечь что-то ценнее, чем то, что уничтожил ты. Так создается общность: кто сжег те же книги, тот теми книгами, следовательно, и само-определяется.

 

Ироничный заголовок «Как я стал писателем» (ну, как из этой книги видно: не стал, и не так, и не писателем) сочетается со слегка циничным подзаголовком «Попытка интеллектуальной автобиографии» (ибо не интеллектуальная, а по сути и не автобиография). При том это не шутка, а удачный способ шокировать читателя. Мы можем интерпретировать авторский текст согласно своего читательского и жизненного опыта, и получим свою попытку, неадекватное авторскому посланию. Он (автор, в смысле) может с самого начала ограничить нашу свободу, указав: я пишу непосредственно о своем опыте, я и является тем текстом, который пишу. Чем значительно лимитирует нас в трактовке. Хотя и искренне признает: это только его попытка интерпретации-себя.

 

Книга о высвобождении личности, в которой читателя уже от названия берут в заложники? – Так, иронично и слегка цинично. Кстати, подобные сентенции Стасюк озвучивает и поныне едва ли не в каждом своем интервью: проза, откровенно связана с жизнью писателя, глубже в процессах чтения по «условно-литературную».

 

«Тогда». В этой мемуарной книге нет Истории. На ее месте здесь – Повседневность. Художественное время произведения приходится на исторически очень непростые времена: конец 1970-х — начало 1980-х, но, по правде, здесь вроде бы ничего и не происходит. Тихая рутина рядового быта; подростково-тусівочного, армейского, тюремного, андеграундного – но все же быта, все же рутина. Повестка дня в тюрьме будет описан так же подробно, как вечер с друзьями в Барбакане или неделю обучения в вечерней школе. Это История имеет События, в свете которых четко отмежевывается «до» и «после». В повседневной жизни ничего не начинается и не заканчивается, а только продолжается и продолжается.

 

Кстати, именно поэтому в книге принципиально нет любовных и эротико-романтических сюжетов, на чем рассказчик подчеркивает не раз. История прекрасно уживается с головокружительными вывихами мелодрам. А вот нельзя извлекать радость из повседневности до высоких страстей и вожделений. У него своя особая поэтика. Вместо любви здесь алкогольное опьянение, например (а скорее: длительные забухи); вместо героического самопожертвования – ежедневные эскапады. Вічнонульовий пространство – так один французский умник определил ход времени в повседневности. Вот только беда: в Повседневные романов не напишешь – разве что дневник, ба, «Попытка биографии». Герой «Как я стал…» и не написал романов, чего же там.

 

Повседневность по природе своей противопоставлено катастрофическом мировосприятию. Рассказ о цены на сигареты («Каро были в мягких голубых пачках, стоили двадцать злотых. Клубные – четыре пятьдесят») и пиво («по десять злотых») естественно противостоит сказания об апокалипсисе коммунистической системы. Кстати, как говорят дотошные польские рецензенты «Как я стал…», с ценами Стасюка память подвела: неоправданно дешевая его пізніьосоціалістична Польша. Но розповідачу «Как я стал…» речь идет не об исторической правде, а о критическом наращивания фактажа, который должен засвидетельствовать прочное укоренение героя в тогдашнем быту – героя по определению номадичного и мятежного.

 

Именно то, что прошло, дает взрослому автору романа ощущение стабильности. Автоматически это ощущение делегируется и себе тогдашнему. Пусть там армійка и тюрьма, но «Каро» всегда были (а в сотвореному мире «Как я стал…» и всегда будут) в мягкой голубой пачке.

 

Время (уточню: художественный персонажний время) в этой автобиографии организованный непросто, даже изысканно. Из своего будущего автор пытается контролировать прошлое своего автогероя. И оказать в этом прошлом, если не рациональное объяснение типа «причина-следствие», то хоть какой-то порядок. Ясно что сам отбор фактов биографии, о котором идет речь, уже этот порядок творит. И что это? Гулянки вблизи Варшавского Барбакана – бросил школу – гіпівські странствия Польшей – пошел в армию – дезертировал – арестован как дезертир – увольнение – обучение в вечерней школе – участие в диссидентском движении. Романов все еще не пишет.

 

Но мощный акцент (собственно, кульминация этого показательного ряда) приходится на одну-однісіньку событие: возвращение из тюрьмы в родной город. Он едет на попутках и постепенно узнает родные места: это первое воспоминание, которое ему хочется рефлексировать как не-собственный опыт – кто-то возвращается домой. Травматическое прошлое героя вроде аннулировано этим возвращением. Вдруг его пробуют эксгумировать в романе, что мы его читаем. Уже как прошлое писателя, как историю его творчества.

 

Самая востребованная синтаксическая конструкция романа выглядит так: «тогда мы думали, что…» – «теперь я знаю, что…» (Клубные не похожи на Жетани, Советы не похожи на наци, Висконти не похож на Бунюэля, секс не похож на любовь, «тогда мы думали, что это свобода» и др). И показательное сейчас: тогда были Мы, теперь есть Я, который что-то точно знает. Кстати, чем есть на самом деле то, что тогда представляли как свободу, он и ныне прямо не скажет; хоть и знает.

 

«Когда тебе шестнадцать». Герою романа в начале произведения шестнадцать (ясно уже), в конце – немного за двадцать. Возраст (мне так кажется по крайней мере относительно «Как я стал…») является тем элементом репрезентации автобиографического героя, с провозглашения которой начинаются драматические конфликты. Объявить в первом же предложении свой возраст – значит, автоматически нарваться на обвинения, и быть готовым себя защищать. Биографическая зрелость автогероя свидетельствует о предубеждение относительно безапелляционности его жизненного опыта. Юный герой, как в Стасюка, перманентно «виноват» в неопытности. «Когда тебе шестнадцать», ты всегда виноват: тебе не хватает знания, инициативы, практических навыков, права на высказывания, здравого смысла, денег на такси, в конце концов. Короче: тебе не хватает кодифицированного жизнью в обществе опыта. Как об этом говорит сам герой романа, «тогда говорили о самых важных вещах, а теперь скорее это вспоминаем. Да, тогда меньше вспоминали».

 

Собственно, «Как я стал…» – это и есть попытка оправдать себя в потоке таких (хотя бы потенциальных) обвинений. Чего-чего, а жизненного опыта, порой предельно экзотического, автору «Попытки интеллектуальной автобиографии» не хватает. Другой вопрос, что этот опыт так и не стал материалом для художественной прозы (по крайней мере в этой книге герой,-становится писателем, им для успешного письма не прислуговується).

 

Вот, например. Тюремный опыт, о котором он впоследствии рассказывал приятелям «на свободе», привлек внимание, и ему посоветовали написать об этом. Написал целую тетрадь за пару дней. Приятели почитали и тактично помолчали. Хорошей книги не написалося. Почему? Ответ: «Уже сейчас вижу, что моя жизнь состояла из событий. Когда-то мне казалось, что из мыслей и ощущений. Принципиальная ошибка». За месяц по окончанию художественного времени «Как я стал…» выйдет его первая книга.

 

«Большинству не доверяешь». Что делают «все» в романе Стасюка? – Сидят и разговаривают о деньгах. Критерии, которым тебя определяет окружение, ты автоматически переносишь «внутрь» своей личности; Большой Брат поселяется у тебя в голове – это и есть молодость. Научиться не отвечать чужим предписаниям и ожиданиям – это взросление. Роман, в названии которого есть формула «Как я стал…» – это роман взросления, роман становления, очевидно же. Итак. Как я стал писателем? – Я научился им не быть.

 

Шутливые, иронические, порой саркастические репризы Стасюкового биографического героя не так уж скрывают его трагическую природу. Это история нелегкого взросления. И буквально трагического: юноша проходит добровольно через конфликт своего «внутреннего» и «внешнего» Я (а оба являются неестественными конструктами, он сознательный). Чтобы в конце концов понять – примирения между Прочим-как-Я и Другим-Чужим достичь невозможно. И тогда – опять два варианта на выбор (выбор в мире Стасюка всегда есть, заметили?): стать самому себе чужаком или «забить» навсегда на эту моральную дилемму.

 

Взросление – это система выборов, к которым тебя принуждают. Твоя свобода в этом процессе заключается в том, чтобы осмыслить запрета. И найти способы их обойти: жульничать, обманывать, конфликтовать, відлинювати, убегать. Ну вот, собственно, я перечислила полный спектр «революционных» действий, которые реализует герой «Как я стал…» в течение романа. Именно так проявляется его инстинкт детей периферии».

 

Кстати. Это и есть на самом деле то, что они, молодые, считали свободой – инстинкт выживания, инстинкт детей периферии».

 

«Таксисты были подозрительные». А вот за варшавских таксистов немножко обидно, конечно. Ничего плохого они герою не сделали (хотя не без того, чтобы до конца книги ждать появления плохиша-таксиста, обещанного в первом абзаце). Герой Стасюка постепенно и мучительно учится не соответствовать чужим ожиданиям. Стасюк-автор то уже хорошо умеет: изменять ожидания читателя. Но и без коварных таксистов роман сложился интереснейший.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика