Новостная лента

Имя отца

17.09.2015

Андреас Штайнгьофель. Середина мира / Перевод Ирины Загладько. Львов: Издательство Старого Льва, 2016. 432 с.

«Я говорю к вам, которые стоят на пороге взрослой жизни. И вот что имею сказать: не выходите!». Время только в дурнуватому кино и можно найти мудрые советы. Любой роман взросления, большинство таких произведений, можно подытожить этим несложным остротой: дорогие дети, сидит тихо и вас, может быть, не заметят. Взрослеть непросто, то ясно, а главное: процесс этот в идеале – необратим. Роман взросления – это всегда книга о битве, которую нужно проиграть.

Андреас Штайнгьофель – немецкий классик детской литературы. Его безумно популярный роман о подростках «Середина мира» (Die Mitte der Welt, 1998) автоматически адресуют именно к юношеской аудитории. Но до книги стоит непременно заглянуть, не смотря на возраст. Герои «Середины мира» достаточно экзотические, чтобы удержать авантюрную внимание подростка, а психологический анализ этих чудаков достаточно глубокий и неоднозначный, чтобы подпитать опыты взрослого читателя.

Время знакомиться. Их трое: тридцятичотирьохрічна Ґлясс и ее сімнадцятирічні близнецы Диана и Фил. Именно так. Она родила в семнадцать. И это только начало. В конце концов, это и есть начало. Беременная неизвестно от кого Ґлясс появляется в маленьком городке на юге Германии (что так и останется в романе без названия), чтобы на мосту между Візіблом и «потусторонними» родить своих малышей.

Визибл – дом, который Ґлясс унаследовала от тетки-самоубийцы; он массивный, старинный, ужасающий. Его на самом деле нельзя не увидеть. Между домом и городком протекает река, поэтому мещане – буквально «потусторонние» для семьи Ґлясс. И тут же: в Візіблі есть куча комнат, где не были никогда даже владельцы дома, сад вокруг него заброшенный и непролазную – сам Визибл заметить легко, да, но исключительно на правах такой себе слепой зоны. Теперь относительно «потустороннего». Границу между правильными напівсільськими «маленькими людьми» и чудаковатыми обитателями Візібла – это река: она прозрачная по определению. В конце концов, та, кто задает в книге поведенческую матрицу, – Ґлясс – называется «Стеклом» неслучайно. Прозрачность такого рода – это не так, мечта о преодолении материальности (хотя и такая фантазия здесь присутствует), как другое указание: неочевидность границ ведет к столкновению и взаимопроникновению. Услышим Фила: «Визибл был магическим местом, а Ґлясс – исключительной матерью, и вместе они создавали законы, которые здесь, снаружи, среди маленьких людей, отнюдь не имели в силу» и подготовимся к погружению в конфликт «нас» и «тех».

Есть в книжке нереально харизматичный персонаж – Паскаль. С ней трудно: она никогда не врет, ее искренность от жестокости не отличается (не хотела я бы в реале с ней встретиться, да и героям «Середины мира» с ней туго). Паскаль имеет абсолютное право быть искренней, потому что она в том мире «потусторонних» и «видимых» ни к одной из группировок не принадлежит. Активная лесбиянка, фрілансерка, художница родом из Голландии и в конце романа возвращается на родину, прихватив с собой свою местную партнершу – резонерка как она есть. Поэтому имеет лицензию на правду – на отстраненный взгляд.

Именно Паскаль объяснит маленькому Филу, который все детство мечтал быть Спящей красавицей в одной из комнат Візібла: «Возможно, тебе стоит проявить немного больше инициативы, а не вести себя как нейтральный зритель, – она широко улыбнулась. – Это то, чего я в тебе терпеть не могу». Когда говорим о наблюдателе, то речь идет о двух вещах: инструмент/цель наблюдения и личная ответственность того, кто наблюдает. (Паскаль прав: видеть все вокруг – просто опасно; согласись, мой юный друг). Именно так, системное наказание за случайный взгляд – это и есть история взросления Фила.

Два переломных моментах в «Середине мира». Один – драка на Большом Глазу. Это название озера. На близнецов напали дети «потусторонних». В Ґлясс в городке две функции – шлюха и ведьма, и обе она выполняет идеально: днем к ней ходят местные мужчины, восхищенные ее красотой, вечером приходят их женщины – чтобы поплакаться на свою тяжелую судьбу и получить психотерапевтическую совет. Взаимопонимание между ними это не добавляет. И вот через мелкую детскую ссору один из «потусторонних» достает нож и серьезная ранит «дочь ведьмы». Десять лет назад этот парнишка, который уехал из города после драки, вернется и извинится перед девушкой. Ей легко будет простить: Диана уверена, что имела бы тогда она нож, тот мужик живым бы из озера не вернулся. Она не врет. У Дианы напівнамірів нет, все у нее на полную катушку: она не способна нормально общаться с людьми, но говорит с растениями и животными; она делит любовь матери с братом-близнецом и случайными мужчинами, но так сильно ревнует к нерожденного ребенка Ґлясс, что провоцирует у нее выкидыш; не понимая романтических скитаний Фила, Диана каждый день ходит в больницу, где лежит подключенный к аппаратам «искусственной жизни» тело ее первого парня.

Этот удар ножом в «Середине мира» является предельным проявлением взгляда. Именно так, точки зрения. Ибо только обмен взглядами создает у героев Штайнгьофеля хотя бы иллюзию какой-взаимодействия и коммуникации. Он максимально приближен здесь к прикосновению в том смысле, что всегда производит скрытое (о)владения объектом желания. Визуальная деталь в «Середине мира» имеет всегда тактильный, а потому – причудливый измерение. Розкраяне разве что в нескольких сантиметрах от сонной артерии тело Дианы… Ему отвечает  возбужденное тело Фила. Взгляд, поцелуй, удар – в «Середине мира» они являются своеобразными синонимами.

У Фила есть близкая подруга Кэт. У Кэт есть бывший бойфренд, который к Филу адски ревнует… Ой, я забыла сказать: Фил – гей, влюбленный в местную спортивную звезду… Обиженный юноша решает разобраться наконец с соперником. Фил понимает, что драки не избежать, и тогда использует свое последнее оружие. Чтобы доказать свою непричастность к «треугольника», он целует ревнивца. Все, что может быть использовано как оружие, в «Середине мира» станет в конце концов оружием. Поцелуй, как удар ножом, будут свои страшные последствия. И не для Фила, которому еще выпадет так же побыть в роли рогоносца, потому что на самом деле влюблена в друга-гея Кэт соблазнит его любовника; но это наименьшая из проблем малого.

Фил сейчас ищет отца – в каждом случайно объявленном родственники, в каждом временном мамином любовнике, даже в своих умопомрачительных подростковых закоханостях. О своего реального «биологического производителя» он знает такое: тот живет в Америке и был «Третьим». Когда малым Фил нашел донжуанський список матери – и посчитал себе: его с Дианой родили от номера три в реестре, который не имел имени. Все семнадцать лет он спрашивал у Ґлясс, как тот Третий звался. Женщина скажет ему имя – на ухо, шепотом – перед отъездом парня в Америку. В финале юноша намерен встретиться с отцом – но эта встреча уже вряд ли нужна: они буквально не способны друг друга увидеть/узнать. Телемахіда как она есть. Вот только Ґлясс – не Пенелопа; разве что Пенелопа, которая почему-то не плетет диваны, а підділася на уговоры женихов. Филова мать изменила отцу своих детей и покинула его за это, потому что была не в силах жить дальше с болью, которая вызвала.

Все Штайнгьофелеві чудили настойчиво ищут источник боли, до которого надалися – не пережитого ими непосредственно, а вызванного. В том их беда: сплошные судорожные беспомощные поиски чего-то, что является для них буквально совершенно неузнаваемым, невидимым и чужим. Как доста в старом мудром остроумия: есть не только неправильные решения проблемы, есть еще и неправильные проблемы. Но именно в этом и есть что-то эпическое: мир здесь разделен не на хороших и плохих, а на тех, на кого я способен повлиять, а на кого – нет. Те «потусторонние», скажем, которые должны вроде бы быть олицетворениями филистерства и ординарности: сумасшедшая в красных сапожках, которая домогается восьмилетнего мальчика; богатая балованная ребенок, который собирает по улицам мусор и ладит с него коллекцию и истории о своих находках; преданный шестнадцатилетний любовник, которой решает чужими руками убить соперника; женщина, которая похищает тело своего отца с погребального агентства и погребає его в саду… «Потусторонних» и семейку Ґлясс разнят не эксцентричность поступков, а, собственно говоря, способность к ним. Грубо говоря: разная цель поисков – одни ищут своего, другие ищут, что именно является своим.

Имя Філового отца – это вполне психоаналитическая метафора. Назвать имя отца – значит назвать себя, четко выделить определенную структуру своей личности. Фил же зовет отца Третьим. «Третьим» в психоанализе означают фигура Бога, Великого Иного – это наша совесть и наш стыд. Это идеальный Чужак, которого мы стремимся… Знаете любимую книжку Фила? Единственную, которую он – запойный книжник – возьмет с собой в путешествие до Америки? «Моби Дик». В поисках белого кита, встреча с которым не предсказывает ничего хорошего… Юноша ищет отца. А хочет найти сейчас то, что ограничит его, нормировать, сделает понятным для окружающих и научит с ними сосуществовать. Такие поиски всегда начинают с осознания собственной не-нормальности.

Следовательно, точнее будет так: не телемахіда, а колебания Телемаха за миг до начала своего путешествия. И еще точнее: «Середина мира» – такая себе телемахіда-приквел. Я не уверена, что Фил в конце концов встретится с отцом (мы его оставляем как раз накануне этого свидания). И еще меньше уверена, что это не геппі энд. Все эти юношеские рассуждения о ненормальности и ее критерии… Мудрая женщина Ґлясс снова и снова талдычит своем беспокойном малом: если мы действительно хотим изменить нашу социальную реальность или хотя бы освободиться от нее, то не отца американского следует отчаянно поискать, а просмотреть свои фантазии, которые помогают нам вписываться без остатка в ту травматическое социальную реальность. Короче: «Ґлясс записывала в нас, как в развернутые книги: “Будьте сильными и защищайте себя. Кто зацепит вас – поэтому делайте двойную обиду или сойдите с дороги, но никому не позволяйте диктовать вам, как вы должны жить. Я люблю вас такими, какими вы есть”». На первый взгляд перед нами правильный совет «быть видимым», только здесь ее стоит читать как «быть прозрачным».

Тереза, старшая Филова подруга-лесбиянка, когда-то научила малого удачного трюка. Представь, что в твоей голове есть комната, куда ты можешь спрятать все свои тяжелые воспоминания, запереть на ключ. Но ключа выбрасывать нельзя, потому что впоследствии окажется, что эта комната является проходной, и чтобы дальше продвигаться надо пройти через все свои «тени, темнее темное»… Итак, многочисленные двери «Середины мира» так и остаются пока закрытыми, но и ключи от них – постоянно начеку.

Собственно, это и есть главная проблема «Середины мира»: есть время, когда нужно меняться самому, и есть время, когда надо изменить ситуацию – и их не следует путать… А который из этих двух вариантов больше похож на взросление?

Вспомнила о фантазии – время поговорить о любви. Историй любви здесь несколько: Ґлясс и Третий, Ґлясс и еще несколько, Диана и коматозное Зефир, Тереза и Ґлясс, Тереза и Паскаль, сумасшедшая Энни и Фил, Кэт и Фил, Кэт и Николасу, Фил и Вольф – и наконец: Фил и Николас. (Избавиться от впечатления, что Штайнгьофель тщательно проштудировал «Отель Нью-Гемпшир» Джона Ирвинга невероятно сложно). Здесь нет невзаємної любви: каждая из них – взгляд плюс возвращенный взгляд: каждый влюбленный в свое отражение. От сюжета о Нарциссе известно чего ожидать, чтобы не говорилось в случае Фила и Николаса о дебют. Наверно, первая любовь и безумный первый здесь последовательно сменяют почти фобічне чувство вины, даже стыда.

А теперь расскажу о второй переломный момент «Середины мира», эпично-трагичный. Речь идет об ослеплении Николаса. (Эдипова сюжета без слепоты не бывает, это закон). После того поцелуя-наказание обиженный бойфренд Кэт нашел общий язык с Вольфом. Вольф – пожалуй, единственный таки безумный в помешанном мире Штайнгьофеля, он одержим Филом и огнестрельным оружием. Эта двойка заговорщиков пытаются подстрелить Фила, но случайно простреливают глаз Николасу. И происходит нападение как раз в тот момент, когда Фил осознает, что измена любовника изменой не является: этот красивый юноша является просто поверхностью, в которой отражаются чужие желания. Выстрел из духового ружья разбивает зеркало. Заканчивается жизнь Николаса (одноглазый профессиональный бегун, представляете?) – и начинается самостоятельное Філове… В романтической литературе это был бы момент, когда герой отгоняет от себя двойника, свою «темную тень». Каждый человек нуждается в тайне, – настаивает Фил. Эта безтіньова прозрачность, собственная неполнота и будет его тайной.

Очевидное: «Середина мира» – роман воспитания. Уточняю: «Середина мира» – роман о воспитании скептика… Ты отличаешься от других. Ты способен любить иначе. Ты хочешь чего-то чрезвычайного. Ты заслуживаешь на что-то непохоже. А рядом есть какие-то стабильные представления о границах того, что ты можешь получить, и того, чем ты есть: семья, сообщество, отношения, правда. Штайнгьофель проведет своих героев этими лабиринтами, не очень заботясь об их (и нашу) безопасность, раз за разом демонстрируя ограниченность и противоречия нашего представления о нас же. Любой сюжетный ход «Середины мира», любые рассуждения его героев – некая антиномия: бесконечность доказательств «за» и «против» их поступков ограничить не имеет ни одного шанса. Можно разве что остановить взгляд на первом попавшемся объяснении… Так вот. Фил на самом деле уникальный. Он способен любить. Он заслуживает на любовь. И получает ее, услышав наконец Имя Отца, с которым никогда не встретится… Такая вот непрозрачная история про одноглазого в стране слепых.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика