Новостная лента

Искусство быть счастливым

27.02.2016

 

Быть счастливым – это никогда, никогда, никогда никому не доверяться в своих проблемах, если ваш собеседник не принадлежит к тем, кто проблему может решить. Не сетовать на личную жизнь и жизненные неудачи в социальных сетях. Не исповедоваться первому встречному в своих болезнях.

 

Как писал французский эссеист Ален, каждый стремится жить, а не умирать, и хочет быть с теми, кто живет, точнее с теми, кто всем доволен или по крайней мере всем своим видом демонстрирует удовлетворение жизнью. Вера – один из факторов человеческого общества. Если я думаю, что сейчас упаду, то упаду, если я думаю, что ничего не смогу, то же не смогу. Если я думаю, что мои ожидания меня обманывают, то они меня действительно обманут. Просто надо запомнить: хорошую погоду, как и грозу, я создаю прежде всего в самом себе, вокруг себя.

 

Я никогда не сомневался, что я человек счастливый. Даже в самые отчаянные минуты моей жизни. Потому что верил, что завтра станет лучше. Я никогда ни с чем не торопился, руководствуясь мудрым наставлением Скарлет О’Гари из «Унесенных ветром»: «Я не хочу думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра».

 

Был один такой довольно темный период в моей жизни, когда бабла не было. Этот период был не слишком долгим, которых два месяца, потому что я залез с головой в писанину и нигде не рипався, ни с кем не повстречался. А чтобы заработать копейку, надо было все-таки вылезти из берлоги. Однако я знал, что как только вылезу, то жизнь меня закрутит множеством своих соблазнов, и я не докінчу того, что начал.

 

Так что я питался ягодами и топинамбуром, который у меня рос, как на целине. У меня за домом царили джунгли Бирмы. Несмотря на забор росли смородины, малины и вишни, а так – лопухи, лебеда, крапива – одна жаливе, вторая нет, красные и лиловые маки, розовые и голубые незабудки, репейник, бузина и еще бог знает что. Рука с косой просто не поднималась на эту красоту. Бывало, забредеш в те джунгли, бросишь поверх них коцика и лежишь, как на воздушной подушке, цветущие чертополох пьяняще и медово пахнут, букашки дзумлять, бабочки мерцают…

 

И вот по такой теплой летней поры, когда, лежа на коцику, я смотрел в небо и чувствовал отъявленный грусть, потому что не видел в своей жизни никакого просвета, задумываясь, не занимаюсь ерундой, сочиняя то, что никто не напечатает, мне показалось, что в облаках блеснула надежда. Почему я решил, что то была надежда, я не знаю. Но сразу за надеждой зблисло убеждение, что отступать некуда. Надо дальше брести туда, куда гнало меня мое самолюбие.

 

Священник в церкви убеждал, что Господь нас всех любит. Но у меня были определенные сомнения в том, что Он любит лично меня. Хотя почему бы и мне не любить? Просто так, из любви к человечеству. Я подумал, что не хватает какого-то знака от Бога в подтверждение Его пылких чувств ко мне, грешнику.

 

И только я так подумал, этот знак сошел с небес прямо в мои джунгли. Составляя коцика и собираясь домой, я вдруг заметил, что в старом облупленном ведре, которое в тех дебрях валялось бог знает с какого времени, что-то белеет. Я подошел ближе и увидел двенадцать яиц. Они лежали на кучке сена и сухих листьев, которое само нападало. Но куры почему-то решили, что такое гнездышко для них очень выгодно.

 

Ого, думаю, позаботилась за меня Бог. Оценила, видимо, всю значимость моей писанины. Долго не раздумывая, я забрал, что Бог послала, к дому и згелемзав четыре яйца, накрошив в яичные крапивы и лебеды.

 

На следующий день подумал: «Ну, это же так не может быть, лишь однажды Бог одаривает. Должна быть какая-то система. Ведь Бог – гений системы и порядка. Потому что мне один день?» И пошел я снова в те джунгли, и нашел снова ведро, а в нем три яйца. Ого! Как так пойдет на убыль, недолго радость раювала! Но все последующие дни было снова по три яйца. Значит, догадался я, тех двенадцать яиц накопилось за несколько дней. А каждый день Бог мне посылает ино три. В конце концов, это меня полностью удовлетворяло. Так прошел месяц.

 

Когда сижу я у открытого окна, базґраю там какой-то бред, на печать которой еще лет десять надо ждать, и слышу разговор двух соседок.

 

«И у меня ся не несут! Как урвало. Две курицы!» – «У меня їдна! Но так неслась! Так неслась! Думаю, не зарезать к хулєри?» – «Да что вы, госпожа Ґєню? И жаль!» – «Ой, госпожа Славцю, кому не жалко! Но что буду дурно кормила, как из нее пользы ниц а ниц?» – «Я подожду, най мой Влодко придет с войска, тогда зарежу». – «А когда он придет?» – «Таги бы за две недели».

 

Меня словно кипятком окатило. То это не Бог, а чужие куры у меня неслись? Я был просто убит. Знак свыше, на который я возлагал такие надежды, оказался пшиком.

 

Я не знал, что делать. Признаться, что я жрал их яйца? И говорить, что думал, будто то от Боге? Они и так меня имеют за мішіґіна.

 

Ну, хорошо, я забрел в те дебри и забрал ведро. Я подумал, что теперь совесть моя будет чистой. Но на мою совесть ждали новые испытания. Потому что на следующий день я в том ботве нашел старый облупившийся горшок, к которому тоже натрусило листья, а сверху на листе красовалось три беленьких яйца.

 

Я поднял глаза к небу и вопросительно взглянул на облака. Там что-то блимнуло, что-то затрепетало и мне послышалось: «Съешь их!» Разве я мог ослушаться голоса с неба? Здесь я уже не сомневался: это Бозя направила соседских кур до меня. Я не имел права отказываться от такого дара.

 

Все те дни, минуя соседок на улице, я потуплював глаза, краснел и впрівав. Я вежливо здоровался с ними, а потом спиной чувствовал их осуждающие взгляды. «Бездельник, – думали они, – это же он ворует наши яйца… Закрадывается в курятники и ворует… Наши родные, дорогие нашему сердцу яйца… Как таких еще земля на себе носит?» Скорлупки с яиц я собирал в старую газету и выносил в мусорник на второй улице. Потому что неизвестно, соседки не проверяют мусор на нашей улице, в поисках скорлупинок.

 

Я имел такое ощущение, будто ограбил банк, и за мной следит сто пар глаз. Смерть невинных кур легла на мою душу. Их отчаянный крик разрывал мое сердце. Я не знал, каким образом искупить мой грех. Может, жениться на дочери соседки?

 

В субботу и воскресенье она надевала розовый пеньюар и ходила в нем в магазин по хлеб и молоко. Ей казалось, что это что-то невероятно модное, потому что ни у кого больше на улице такого пеньюару не было. Да и не удивительно, ведь пеньюар ей прислали родственники из Америки. Но кто же за меня ее отдаст?

 

В тяжких раздумьях о свое греховное падение я націджую из бутыли вишневого вина и пью. А когда я пью, то могу разговаривать с миром на равных. А когда со мной начинает говорить моя бабушка, которая умерла, когда мне было шесть лет, я понимаю, что таки пьян. Потому, что я верю бабке. Она имеет на такие вещи нюх. И когда она говорит: «Ты, свиньтуху, опять напился?», я потуплюю глаза и бормочу что-то невнятное в свое оправдание. Но бабушка на этом не успокаивается, она хмурит брови и качает укоризненно головой. Там, где она сейчас находится, таких, как я, не любят. И если я буду продолжать пить, то мы с бабушкой никогда не встретимся.

 

Осознав это, я начинаю горько плакать, размазывая слезы по лицу. Потому что мне становилось жаль себя. Мне никого так жалко не было, как себя…

 

Но я никому, никому, никому никогда, никогда, никогда в этом не признавался.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика