Новостная лента

Испытания Модерн

09.05.2016

Тысяча девятьсот тридцать пятого года, когда выходят «Триумф красоты» и «Бюст императора», уроженец Бродов Йозеф Рот живет в Париже. Его знают больше как репортера и меньше как беллетриста, скорее в немецкоязычных кругах, чем в тех, где говорят по-французски. Несмотря на это, новеллу «Триумф красоты» впервые печатает журнал Nouvelleslittéraires в фрацузском переводе Бланш Жидон. На языке оригинала она появляется только в следующем году в Pariser Tageblatt, вскоре там же публикуется и новелла «Бюст императора».

 

Йозеф Рот в Париже в 1925 году (источник фото)

 

Парижская адрес Рта – Hotel Foyot: она стоит над письмами Рта до Стефана Цвайґа этого периода. В корреспонденциях Рот мечтает о «немецкий католический райх» по образцу средневековой «Римской империи германской нации». Рот словно соревнуется с «тысячелетним райхом» за Германию. Уже тогда этот немецкоязычный галичанин, в отличие от своего собеседника и большинства интеллектуалов и деятелей культуры, которые воспринимали Гитлера как мимолетное и, возможно, не такое и страшное недоразумение, осознает, что ставка значительно больше за одну лишь страну и основательнее за «просто» идеологические разногласия. На кону – Модерн с его главным достижением: задекларированным Просвещением царством разума и индивидуализма. Примечательно, что, оппонируя нацистам, Рот прибегает к подобного дискурса, что и они.

 

Достаточно одного примера, чтобы убедиться, какой прочной пуповиноюнаш земляк связан с мировыми, прежде всего европейскими политическими процессами: тридцатого января тысяча девятьсот тридцать третьего года, екзакт того дня, когда Адольфа Гитлера назначают рейхсканцлером Рот демонстративно и навсегда покидает Германию. Немало исследователей жизни и творчества писателя строить его пессимизм к его личности, указывать на их якобы сугубо частный характер.

 

Вместе с «Левіатаном» обе упомянутые новеллы – художественные размышления писателя на тему Модерна, именно это их объединяет, тогда как на поверхности их сближает любовь. Три отмены любви, достойны, чтобы присмотреться к ним повнимательнее. Нет ничего класичнішого, чем то, что Рот изображает в «Триумфе красоты», и что благодаря этому живописанию и форме, в которой оно происходит, представляет писателя и его эпохе. Имеем любовный треугольник, до зевоты узнаваемый и скучный. Как скучная, какой только может быть, атмосфера курорта, где женщина по имени Ґвендолін развлекается с неким Лакатошем, тогда как ее муж старательно и смиренно тянет лямку чиновника на благо империи. В конце новеллы рассказчик еще раз встречает эту пару, Ґвендолін и Лакатоша, на этот раз на Монмартре, в одном из тех ночных рестораций, на входе которых несут стражу фальшивые казаки, заманивая настоящих американцев. Фальшивое и настоящее – ключевые слова.

 

Действие новеллы «Бюст императора» происходит в бывшей Восточной Галиции, нынешней Польше, далеко-далеко от единственной железной дороги, соединяющей Пшемысль и Броды». Это любовная история особого сорта. Монархия – невеста, с которой вступает в брак граф Франц Ксавер Морштин, протагонист. Неутолимая страсть омрачает его разум, побуждая к поступкам, которые кажутся смешными, нелепыми, неистовыми. Морштин – Дон Кихот двадцатого века, случайно с противоположной уголок европейского континента, чем Кастилия. Тогда как «Доном Кихотом» Мигель де Сервантес Сааведра прощается со средневековьем и вводит эпоху Модерна, граф Морштин хочет одного – возвращение туда, где было хорошо и понятно. Глупость и привязанность обеих фигур того же происхождения: пол тысячи лет после Сервантеса Ртов шляхтич разбивается о тот самый вызов.

 

Кто не знает этой диспозиции – идиллия перед тем и ад спустя, идеализация прошлого, «добрых старых времен», того «когда мы были казаками, а унии не слышно», что в Шевченко, или значительно более современного нам: «Как хорошо было в СССР». Во время моей первой поездки в Австрию мне встретился житель вены в летах, который грезил «добрым старым Адольфом». Тоска по империи – крепкий складник такой диспозиции, от Йозефа Рота до Иосифа Бродского. Все эти тоски, хоть какие расходящиеся и как ни парадоксально может выглядеть, возвращаются к праматриці – тоски по утраченному раю.

 

Потерянный рай описывает ситуацию якобы беззаботности и безответственности. Имеем одну из крупнейших и, возможно, самых досадных наших иллюзий. Самых досадных том, что мы плохо даем себе с ней совет. Это та самая тоска, что побуждает Тракля ходатайствовать о место волонтера на Борнео. Это та самая тоска, которая рукой Рэмбо выводит стихотворение «Детство». И стоит ли так банувати за тем, что невозможно вернуть? Не следует научиться справляться со статусом-кво?

 

Устами графа Морштина Рот возлагает ответственность на национальные государства. И не была ли Первая мировая ожесточенной схваткой пожилых империалистов, даже если атентат, совершенное Гаврилой Принципом, символизирует покушение национализма на империализм. Потому что из той среды, что и террорист Принцип, вышел также Иво Андрич –ни один другой автор не дал почувствовать, что такое «балканская душа» так, как он. Легкомысленно было бы изучать историю по художественным произведениям Рта, понадто в основе повествования лежит интенция оказковлення. Литератор как бы сразу предупреждает: это не история, это сказка. Однако сказка – это тоже история.

 

Кульминационная сцена новеллы «Бюст императора» происходит в American Bar отеля швайцарськоого города Цюрих. Привидениями ничего бара названо общество, которое там собралось. Корона императора на голове маклера – квинтэссенция мира, что терпит стремительных изменений, Ротовое видение Модерна, его этико-политическое восприятие. Попытка героя остановить триумф истории водой из сифона терпит неудачу. Франц Ксавер Морштин оказывается на улице, где кельнер любезно подносит ему на серебряном подносе счет. Не из гостиничного бара, а из Модерна витурено его, незадачливого аристократа. Возвращения из большого мира ночного Цюриха в крошечный, патриархально-домодерний мир східногалицького деревушки Лопатини, где «все как всегда», довершает поражение. Этот пассаж перекликается со сценой фильма «Кабаре», в которой происходит дословно такое же, только в ней из помещения выкидывают нациста.

 

Еще химернішою возникает любовь Онысько Печеника в «Левіатані» до кораллов. Кораллы, говорит психоаналитическое литературоведение, ворует либидо в жены Рта, геть начисто лишая ее пусть там какой эротичности. Эротические – кораллы. Эротическая – монархия. Эротический – греховный секс.

 

Жінкофобія Рта имеет свои источники – как в частных обстановке, так и в контексте разговора о Модерне. Решающим в «Левіатані» есть, однако, не то, что Онисько Печеник перестану женщину ради кораллов. Роковой становится его предательство настоящих кораллов с ненастоящими – искусственными, «фальшивыми», и это вторая, эстетическая составляющая в дополнение к этико-политической. Гибель Печеника в водах, его брак с кораллами, его уход в царство Левіатана, где рассказчик желает ему приятного пребывания в возвращение-наступление «добрых старых времен», излучает комплекснішу семантику, чем может показаться на первый взгляд, однако, хоть с какими толкованиями приходилось иметь дело, все они так или иначе укладываются в эту эстетическую оболочку. Не будем также забывать, что эта пессимистическая новелла, которая перечеркивает роман «Иов», другой известный произведение Рта – редкий в его творчестве симбиоз американской мечты и библейской обещания, писалась автором в предвкушении его близкой смерти.

 

На первый план снова выходит Лакатош, дьявол, антихрист. В его лице Рот мстит венграм, видя в разделении габсбургской монархии на две половины (Ausgleich), – цисарску и королевскую – первую трещину, что приведет впоследствии к падению сооружения. Дом – центральный для Рта символ. Адюльтер Ґвендолін, которая представляет монархию, с дельцом Лакатошем имеет плачевные последствия. То, как Рот демонизирует венгров, парадоксальным образом перекликается с тем, как нацисты здемонізували евреев. Правда, Рот делает это на страницах своих произведений.

 

Тысяча девятьсот тридцать восьмого года Рот резиґнує из видения, изложенной в письмах к Цвайґа. Он зсідає также со своего любимого конька – кусачих, полных сарказма инвектив против национальных государств. Стоит Гитлеру было занексувати Австрию, как Рот отпуска. венгров, поляков и чехов, а гнев его героев окошується на «кретинах-нібелунґах». Отныне и до своей смерти именно на немцев возлагать Рот вину за крах Габсбургской монархии.

 

За всем этим стоит что-то чуть иное, которое, однако, касается Модерна. Рот сводит счеты с историей, которая втнула злую шутку, исключив Броды незадолго до того, как он там родился, – технического – Модерна и обрекая их таким образом на упадок. Рот никогда ей этого не простил. Рот, безотцовщина и бездомный, оспаривает за это Модерн. Дитя Модерна, современник модернизма, Рот вместе со своими героями, похоже, так и не смог довершить этого решающего шага – из детства во взрослость.

 

Тем временем не все Ротовые сомнения относительно Модерна кажутся такими надуманными. Рот относился с опаской к тиражированию, к умножению до этих вещей, в природе которых заложен неслыханный манипулятивный потенциал. Именно этого риска касается его критика кинематографа, которую ошибочно принимают за огульное отвержение кина. Именно этого риска касается Ртов сомнение относительно средств массовой информации, понадто Рот – репортер с опытом.

 

Роззирнімося в нашем мире натиражованих картинок, что, якобы отражая действительность, на самом деле подменяют ее, продуцируя незліч виртуальных, а часто умышленно лживых миров. Мире, где товары стремительно дешевеют, множатся, теряя качество и персонификация. Где ремесло больше ничего не значит. Где подделка не отличается от оригинала. В мире, где разрыв с природой и с трансцендентным ведет к тому, что образ занапащеної планеты – бомбами или мусором – кажется все более вероятной. Мире, где, чтобы он мог существовать, купля-продажа заменили радость созидания и познания. Чтобы могли работать экономики. Потому что только это поддерживает их функционирование. Где ради более быстрого и в больших количествах потребление проектируются стиралки, автомобили, ноутбуки, одежду так, чтобы они служили как можно короче. Где разнообразие жизни підмінється пестротой товаров, тогда как сама жизнь сужается до консюмерства, а на что-то другое просто не остается времени. Или целюлоїдні кораллы Лакатоша не символизируют ли это?

 

И не идет ли речь в конце о чем-то больше Ротовые и созданных им фигур противоречивые взаимоотношения с Модерном? Не идет ли речь о поражении человечества о Модерн – в фашизмах, национал-социализме, большевизме? Не являются ли они образцами ошибочных решений в страхе перед Модерном? Не олицетворяет время, в котором жил Рот, самосумнів Модерна, его модерністичний overrunning? Не бежим мы сегодня также, как во времена Рта? Не готовы мы поспешно отказаться от веры в себя в обмен на обещание какого-нибудь нового фюрера позаботиться о нас? Не стремимся ли мы дальше эфемерного рейха – католического, как в Рот; «русского мира», как у Путина; каліфату, что его предлагают исламские террористы; или пусть там еще? Почему мы готовы делеґувати право на принятие решений кому-угодно, чтобы только не принимать их самостоятельно? Почему мы так не хотим позаботиться о себе сами?

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика