Новостная лента

История одной дружбы

26.03.2016

 

1

 

Теперь я расскажу о Изя – доброго ангела нашего отца. У него белых крыльев не было, но он все равно летал.

 

Трудно сказать, когда он появился в нашем доме, потому как могу себя вспомнить, он уже там был – высокий, худой, с длинным худым лицом и орлиным носом, но не таким, как у моего папы мясистым, а тонким и острым, имел густые черные волосы, где-посеребренное, густые брови и большие губы. Ізьо всегда был улыбчив и сыпал шутками, словно соревнуясь с моим папой, у которого тоже язык не был на привязи.

 

Он был евреем, но фест настоящим галицким евреем, для которого само слово еврей звучало, как оскорбление, но об этом он не слишком болтал, особенно при посторонних. Поэтому фразы «моя жидовская натура» или «я мудрый жид» могли звучать лишь в узком кругу. Он часто брал меня на колени и рассказывал какие-то небылицы или смешные сказки. Приходил каждое воскресенье к нам на обед, потому что жил один, жена его бросила, а я никак не мог понять, почему она его бросила и ушла к другому, потому что он напоминал мне рыцаря. Правда, и она была красива, намного моложе него, он хорошо зарабатывал, даже больше, чем мой папа, потому что мой папа был всего лишь зубным врачом, а Ізьо – зубным техником, и папа у него заказывал коронки, челюсти, мостики и прочее. Ізьо ездил на машине, а мой папа на автобусе.

 

Ізьо хотел чтобы в воскресенье был праздничный обед, а где он мог его достать, когда вся его семья погибла в гетто? Ізьо тоже мог погибнуть, но не погиб, потому что мой папа его вирятував. С папой они знались еще перед войной. Высвободив Изя из концлагеря, папа забрал его к отряду бывшего учителя, а следовательно мельниківця, Яворенка, которого знал давно. На самом деле Яворенка звали Тимофей Басюк и происходил он, как и мой папа и Ізьо, с Лановеччини. О подвигах Яворенка сновали легенды. До его самых успешных операций предстоит нападение на Кременецкую тюрьму и освобождения заключенных, захвата типографии в Кременце, которая потом работала вплоть до 1953 года и месть немцам за сожжение села Молотков на Лановеччине.

 

Во всех этих операциях принимали участие мой папа и Ізьо.

 

Среди заключенных Кременецкой тюрьмы, которых освободил Яворенко, был и папа моей мамы Лукьян Сапига. Он тоже присоединился к отряду, а когда однажды отряд навестил село Малые Фольварки возле Кременца, то папа влюбился в мою маму.

 

В июне 1943-го бандеровцы окружили отряд, разоружили и заставили бойцов перейти под их командование. Яворенко успел убежать. Отец с Ізьом для вида перешли к бандеровцам, но при первой возможности перебежали снова к Яворенка. Однако бандеровцы выдали на него приговор смерти и начали охоту. В феврале 1944 года двадцатишестилетнего Тимоша Басюка бандеровцы выследили и застрелили.

 

Поэтому-то на американских кладбищах бандеровцы и мельниковцы лежат на разных полях.

 

Ізьо с отцом не раз вспоминали свои приключения и часто что-то придумывали, дополняли, но получалось это у них очень естественно, потому что бы не рассказывал папа, Ізьо сразу подхватывал, кивая головой и добавляя какие-то детали, которые папа пропустил, хотя впоследствии и сама история могла выглядеть несколько иначе, а то и совсем иначе, и то же самое было, когда уже Ізьо что-то рассказывал, тогда папа вклинивался и делал свои существенные уточнения. Складывалось впечатление, что они оба своей, как два сапога.

 

В общем, я изрядно запутался в их рассказах, когда пытался узнать что-то больше, потому что часто эти воспоминания не вели никуда, обрастали новыми деталями и конца им не было. Так произошло и с той удивительной рассказом о том, как они оба стояли со своим полком под Самбором в ночь на воскресенье 22 июня 1941 года. На выходные все офицеры махнули себе во Львов, и только их командир заставил целую субботу копать окопы. Они были на него злые и утомленные. Ночью папа вышел из палатки до ветру и увидел, как небо с запада пересекают яркие света прожекторов, и слышится приглушенное, тревожное гудение. Папа вбегает в палатку, будит солдат и говорит: «Будет война!» Они срываются и прячутся в окопы, так, что только их полк и спасся. А потом они отступали, но дорогой папа с Ізьом скатились в овраг, потому надлетіли самолеты, некоторое время полежали, а когда попытались вылезти, то увидели уже немецких мотоциклистов.

 

Ізьо эту самую историю рассказывал несколько иначе. Он той ночью ходил на любовное свидание к одной любовнице, а та угостила его не только собой, но и доброй закуской и бутылкой самогона. Он разбудил папу и они, укрывшись в окопе, вгощалися, когда прожекторы ударили в небо. Тогда только папа и побежал будить остальных полка.

 

– Изю, – спрашиваю я, – а то не было время наоборот? Не мой папа ходил на любовное свидание к любовнице и принес закуску?

 

– Нет-нет, где там! Твой папа! Хе! И твой папа только про твою маму и думал.

 

– И ее еще не было тогда.

 

– И что? Она была в его мечтах и снах.

 

Когда я находил еще какие-то несоответствия в их воспоминаниях, Ізьо объяснял:

 

– То, видишь, так бывает… порой чьи-то повествования становятся твоими, а твои – чужими… ибо жизнь настолько переплетено, такое закрученное… что я и сам не уверен, что было именно так, а не иначе…

 

2

 

В детстве мне, как и всем нормальным советским детям хотелось, чтобы папа был героем и воевал с немцами. И папа меня не разочаровал. Пока я был малым, они с Ізьом ни словом не спімнули, что были в УПА и партизанили, об их лесные приключения я узнал значительно позже.

 

Когда папу посадили, мама никому не рассказывала о нашей беде. Кто спрашивал, то слышал лишь одну весть: папа наш в командировке. Даже Ізьо поначалу не знал, что папа в тюрьме. Именно тогда, когда папу арестовали, Ізьо находился в Москве на переквалификации, а потом на каком-то симпозиуме, так что его не было довольно долго. А когда снова появился у нас на воскресном обеде, то мама каждый раз придумывала какую-нибудь новую легенду.

 

Но Ізьо имел свои каналы и однажды стал вычитывать маме, что она ничего ему не сообщила. Мама сказала, что кагебисты требовали все держать в секрете, если она хочет чтобы ее мужчина вернулся.

 

– Почему ты мне ничего не сказала? – стоял на своем Ізьо. – Я же могу помочь.

 

– Что ты можешь? Ты же его из тюрьмы не вытянешь.

 

– Может, и вытащу. А если бы ты мне рассказала, то, может, и суд выиграли. Разве не знаешь, что наши люди везде? И со всеми можно договориться.

 

– Какие люди?

 

– Наши, – он улыбнулся и подмигнул маме. – Среди наших есть много порядочных людей, которые пережили концлагеря и сталинские, и немецкие. В тюрьме они тоже есть, и в КГБ.

 

Ізьо начал действовать. Хорошие новости нас вдруг просто-таки накрыли. Папа уже не находился в камере, а в своем кабинете! В тюрьме появился зубоврачебный кабинет, и папа в белом халате принимал пациентов: кагебистов, тюремщиков и заключенных. Но что слава о папину мастерство ширилась, то вскоре количество пациентов увеличилось – подвинули родственники тюремщиков и родственники кагебистов.

 

А мы могли с папой видеться уже неделю! Папа больше не выглядел так мрачно, улыбался и даже не принимал от нас продуктов, потому что говорил, что ему здесь приносят столько, что некуда девать и наоборот еще нам отдавал. Заключенные не имели чем ему особенно благодарить и дарили какие-то интересные вещи: помню шкатулку из соломы, раскрашенных солдатиков из хлеба, зато кагебисты ладували дефициты.

 

– Скоро, скоро ваш папа будет дома. Я работаю над этим, – сообщал Ізьо.

 

– В это трудно поверить, – вздыхала мама. – Из тех десяти лет он хоть пять, а таки отсидит.

 

– Нет-нет, все не так плохо. Мне обещали. Не буду говорить детали. Твоя суп с каляфйорів пышная. И этот шпинат – он придал ей такой замечательной зеленой краски. А знаешь? Налей мне в термос. Занесу Полевые.

 

Папу звали Павлом, но друзья называли Польом.

 

– И кто там суп пропустит?

 

– Что? От меня любэ.

 

Мама налила в термос суп. Ізьо ушел, а бабушка говорит:

 

– Вероятно, ему так и суп понравилась, хотел себе еще и завтра на обед съесть.

 

– Я тоже так думаю, – сказала мама. – Пусть ест на здоровье. Но мог мне просто сказать. Я бы для Изя ничего не жалела.

 

Но за пару дней, как мы навестили папу, он вернул нам пустой термос и сказал:

 

– Но ты мне угодила! Зупка первая кляса. Только знаешь, Соня, не делай больше так, потому что тогда меня тоска по дому еще сильнее донимает. В конце концов, я здесь не нуждаюсь. Имею принуждение и могу сам себе кое-что приготовить.

 

Ізьо поднял на ноги все, что мог. Евреев тогда было много повсюду, и все они были очень сплоченные. Начальником тюрьмы был тоже еврей. Однажды папе даже пустили на воскресенье домой. Он с гордостью прогулялся по нашей улице, чтобы все его увидели и не хлопали языками. А через год он вышел и, хоть работы в Станиславове найти не мог, то устроился в Мар’ямполі в санатории.

 

Поэтому творите добро, а оно рано или поздно вернется сторицей. Хотя может вернуться и гузицею.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика