Новостная лента

Как технология подрывает основы правды

14.02.2016

Социальные сети поглотили новостные форматы, чем создали угрозу финансированию журналистики, которая служит интересам общества — и тем самым положили начало эпоху, когда у каждого своя правда и у каждого свои факты. Но последствия этого выходят далеко за пределы журналистики.

 

 

Водного сентябрьского утра прошлого года Великобритания проснулась от новости о том, что Премьер-министр страны Дэвид Кэмерон, осуществил (согласно Daily Mail) “непристойный акт со свиной головой”.

 

“Высокопоставленный однокурсник Премьера по Оксфорду заявляет, что в рамках мероприятий в клубе Пирс Ґейвстоун Кэмерон принял участие в жестокой церемонии инициации (с участием мертвой свиньи)” — говорилось в статье. Пирс Ґейвстоун — название одного из самых скандальных закрытых клубов Оксфордского университета и авторы журналистского материала утверждали, что их источником был депутат британского парламента, который сказал, что он видел фотодоказательства: “По его мнению будущий Премьер вонзил в животное свою часть тела”.

 

Статья вызвала немедленный фурор. Это было отвратительно и это представляло собой прекрасную возможность унизить надменного Премьера. Плюс, много кто считал, что как для бывшего члена знаменитого Баллінґдон клуба — история выглядела правдоподобно. Буквально через пару минут хештеґи #Piggate и #Hameron появились в топе трендов твиттера и к веселью присоединились даже високопоставленѕ политики. Так, Никола Старджон [Глава Шотландии — здесь и далее: прим. Г.М.] сказала, что обвинения “повеселили всю страну”. BBC сначала отказывалось вспоминать обвинения и офис премьер-министра сказали, что “удостоит” этот вопрос своим вниманием. Но очень скоро они были вынуждены обнародовать опровержение.

 

Вот влиятельный человек подвергся унижению, не имея никакой возможности ответить. И в способ, который не имел вообще дела с его пусть даже и противоречивой политической линией.

 

 

А где-то через день общей онлайн развлечения произошло нечто шокирующее. Журналистка Daily Mail Изабель Оакшот (Oakeshott), которая вместе с миллиардером лордом Ешкрофтом была співатором материала, появилась на телевидении и признала, что она не знает вообще правдива ее скандальная статья или нет. Когда ее попросили предоставить доказательства — Оакшот признала, что она их не имеет.

 

“Мы не смогли докопаться до того, есть ли правдивы эти обвинения или нет, поэтому мы просто подали это так, как источник информации нам его подало… Мы ничего не говорим о том, мы верим в их правдивость или нет”, — заявила она в интервью. Другими словами не было никаких подтверждений тому, что Премьер-министр Великобритании “вонзил часть своего тела” в рот мертвой свиньи — утверждению, которое было перепечатано десятками газет и повторено в миллионах твитов и постов — и в правдивость которого, скорее всего, и до сегодняшнего дня верит много людей.

 

Чтобы снять с себя любую журналистскую ответственность Оакшот зашла даже еще дальше. “Это дело других людей: решать ли они в это вообще верят или нет”, — утверждает она. Понятно, что это была далеко не первая публикация необоснованных утверждений на основе очень слабых показаний, но такой защита была невероятно наглым. Со слов Оакшот так выглядит, что журналисты сейчас уже не должны верить в то, что они утверждают в своих же статьях — и не должны даже утруждать себя предоставлением доказательств. Наоборот, создать свое собственное мнение по поводу написанного — дело читателя (который даже не знает личности источники информации). Но на основе чего он может создать такое собственное мнение? Инстинкт, интуиция, настроение?

 

Истина вообще еще имеет значение, или уже нет?

 

Через 9 месяцев после этого, 24 июня 2016 г. в 8 утра, Великобритания увидела, как Премьер-министр вышел перед зданием своей резиденции на Дауніґ-Стрит, 10 и объявил о своей отставке.

 

“Британский народ проголосовал за выход из ЕС, и мы должны уважать этот выбор, — сказал Кэмерон, — это было нелегкое решение, не в последнюю очередь потому, что очень много разных вещей было сказано очень большим количеством различных организаций о важности этого решения. Поэтому в результатах нет сомнения”.

 

Но очень скоро стало понятно, что, собственно говоря, под сомнением было все. В конце кампании, — когда утверждение, которые, собственно, и привели их к победе, оказались ложными — вдруг стало очевидным, что победители не имели никакого плана относительно того, как и когда Великобритания должна покинуть ЕС.

 

В 6.31 утра в пятницу, того же 24 июня, где-то через часик после того, как результаты референдума стали уже понятными, лидер партии Ukip Найджел Фарадж признал, что после выхода из ЕС Великобритания не зекономитиме 350 млн фунтов на неделю и не сможет перенаправить эти деньги на систему здравоохранения. А это было ключевое утверждение сторонников Брекзіт, которое даже украшало бусы предвыборной кампании. Еще через пару часов депутат Европарламента от консервативной партии Дэниел Ханнан сказал, что иммигрантов, скорее всего, меньше не станет. А это было еще одно ключевое утверждение.

 

 

Конечно, что это явно не впервые, когда политики не сдержали своих обещаний, но это, наверное, первый раз когда они признали, что их обещания все это время были ложными следующее утро после победы. Это было первое значительное голосования в период политического процесса пост-правды: скучноватая кампания Брімейн (Bremain) сторонников остаться в ЕС — пыталась победить фантазии с помощью фактов. Но очень быстро стало понятно, что валюта фактов очень сильно обесценилась.

 

Тревожные факты, что приводились экспертами, не менее встревоженными перспективой Брекзіту, — отвергались как “Проект нагоняния страха” — и быстро нейтралізовувалися противоположными “фактами”. Например, если 99 экспертов говорили, что экономика может упасть, а один — не соглашался, BBC это подавала, как будто каждая сторона имеет свое видение ситуации. (Это ужасная ошибка, что приводит к сокрытию правды и отражает изменение подходов к журналистике). Майкл Ґов (Michael Gove) вообще заявил Sky News, что “в этой стране эксперты уже достали”.

А еще он приравнял 10 Нобелевских лауреатов по экономике, которые подписали письмо-обращение против Брекзіт, до нацистских ученых, лояльных к Гитлеру.

 

 

Пресса, что поддерживала евроскептиков, месяцами масштабувала сомнительные утверждения и смешивала с грязью предостережения экспертов, месяцами заполняла главные страницы притянутыми за уши антиміґраційними заголовками, многие из которых позже было дезавуайовано маленьким шрифтом. Ровно за неделю до голосования, — в день, когда Найджел Фарадж обнародовал свой провокационный постер “Переломный момент (Breaking point) и была убита Джо Кокс, депутат от лейбористов и неутомимая сторонница миграции, — на обложке Daily Mail красовалось изображение грузовика, набитой міґрантами, на въезде в Великобританию с заголовком “Мы из Европы — впустите нас!” На следующий же день и Дейли Мейл и Sun, – который это напечатал, – были вынуждены признать что изображены мигранты были не из Европы, а из Ирака и Кувейта.

 

Пренебрежительное отношение к фактам продолжается и после референдума: одна из мимолетных кандидаток в лидеры консерваторов Андреа Ледсом (Andrea Leadsom), под влиянием своей звездной роли в кампании по выходу из ЕС, — продемонстрировала падающая силу доказательств. Она сказала газете Times, что она будет лучшим Премьер-министром, чем ее соперница Тереза Мэй, — поскольку она мать. А потом заявила, что это, оказывается, бульварная пресса исказила и извратила ее слова — хоть она сказала это четко и недвусмысленно, под запись. Ледсом является политиком пост-правды даже о своих собственных истин.

 

Когда факт начинает быть похожим на то, что ощущается как правда, становится очень трудно отличить факты, которые являются истинными от “фактов”, которые истинными не являются. Кампания за выход из ЕС хорошо это осознавала — и в полной мере воспользоваться этим, зная также, что полномочия независимого регулятора рекламного рынка Великобритании (Advertising Standarts Authority, ASA) не распространяются на политическую рекламу. Через несколько дней после референдума, крупнейший донор Партии независимости Соединенного Королевства (UK Independence Party, Ukip) и главный спонсор кампании по выходу из ЕС (Leave.EU), Аррон Бэнкс прямо заявил в интервью Guardian, что он все время знал, что факты не принесут победы. “Мы переняли американский стиль работы с медиа, — сказал Бэнкс — американцы еще задолго до этого говорили, что “факты не работают” да и по всему. Наши противники представляли факты, факты, факты, факты. Но это всего-навсего не работает. Надо было настроить эмоциональную связь с людьми. Это успех Трампа.”

 

 

Поэтому нет ничего удивительного, что люди были шокированы, когда после референдума оказалось, что Брекзіт может иметь серьезные негативные последствия и очень мало из обещанных позитивов.

 

Если “факты не работают” и электорат не доверяет медиа, каждый верит в свою собственную “истину”, — и результат, как мы все убедились, может быть ужасным.

 

Как мы оказались в этой ситуации? И как из нее выбраться?

 

___

 

 

Через 25 лет после появления в онлайне первого вебсайта, вполне очевидно, что мы живем в период потрясающих изменений. В течение 500 лет после Гуттенберга, доминантной формой существования информации было печатное слово: знания в основном передавались в фиксированном формате, который поощрял читателя верить в существование установленных и постоянных истин.

 

А сейчас мы находимся в состоянии запутанного противостояния между различными силами: между правдой и ложью, фактами и слухами, добротой и жестокостью; между несколькими и многими, между связанностью и отчужденностью, между открытостью интернет-платформы, которой ее когда-то задумывали ее разработчики и закрытостью Фейсбука или других социальных сетей; между информированной публикой и сбитой с толку массой.

 

Общей чертой всех этих видов противостояний (и тем, что делает решение этих противостояний совершенно неотложным делом) является то, что в них во всех говорится об умалении статуса истины. Это не означает, что правды в этой борьбе вообще не существует, нет, это означает только, что (и этот год это показал очень четко) мы не можем прийти к согласию относительно того, какой же именно является эта правда. А раз так, раз мы не можем достичь консенсуса относительно правды, то начинается хаос.

 

Все больше и больше оказывается, что то, что воспринимается как факт является просто точкой зрения, которую кто-то считает истинной. И именно технология создала условия, когда такие “факты” распространяются со скоростью, немыслимой для Ґутенберґівської эпохи (или даже еще десятилетие назад). Утром сомнительная повествование о Кэмерона и свинью опубликована в таблоиде, к полудню она уже разлетелась по социальным сетям и начинает появляться в солидных новостных ресурсах. Это может выглядеть мелочью, но последствия огромны.

 

“Истина”, по определению Питера Чіппіндейла и Криса Горри из их книги об истории ґазети Sun “прямое утверждение, которое каждое издание печатает на свой страх и риск”. Конечно, в любом деле есть несколько конфликтующих друг с другом правд, но в эпоху печатной прессы слово на бумаге фиксировало положение дел — независимо от того, было это правдой или нет. Информация воспринималась как правдивая, по крайней мере до момента, когда следующий день привносил обновления или исправления — но все оперировали одним и тем же набором фактов.

 

Такая принята “правда” была, как правило, спущенная сверху: непреложная истина была часто зафиксирована в определенной учреждением. Такое положение дел было не безупречным: слишком часто пресса демонстрировала предубеждения относительно статуса-кво и уважительное отношение к власти в результате чего для обычного народа было слишком трудно бросить вызов властям прессы. Сейчас же люди недоверчиво относятся к большинству из того, что подается им как факт — независимо уместной является это недоверие не слишком уместной. Особенно если факты, о которых идет речь, являются для них некомфортными или такими, что не соответствуют их собственным представлениям.

 

В цифровую эпоху значительно легче, чем когда-либо опубликовать ложную информацию, которая быстро распространится и будет восприниматься как правдивая (такое часто наблюдается в чрезвычайных ситуациях, когда новости появляются в реальном времени). Один пример из многих — террористические акты в ноябре 2015г. в Париже. По социальным сетям поползли слухи, что было атаковано и Лувр, Центр Помпиду и Франсуа Олланда схватил инсульт. Для разоблачения таких баек нужны сми, которые заслуживают доверия.

 

Иногда такие слухи распространяются вследствие паники, иногда — со злого умысла, иногда — в результате умышленной манипуляции, когда корпорация или режим платит за донесение их месседжей. Независимо от мотивов ложь и правда распространяются сейчас теми же методами — за того, что ученые называют “информационным каскадом”. Как описывает это правовед и эксперт по онлайн-агрессии Даниэль Сітрон (Danielle Citron) “люди пересылают то, что думают другие, даже если эта информация является лживой, обманчивой или неполным — потому что они считают, что узнали нечто важное”. Этот цикл повторяется и повторяется, и не успеешь глазом моргнуть — как каскад получает непреодолимый импульс. Вы розшарюєте посты друзей на Фейсбуке, чтобы продемонстрировать, например, согласие с точкой зрения, или родство, или что Вы “в курсе дел” — и таким образом видимость этих постов увеличивается и для всех остальных.

 

Алгоритмы типа тех, которые формируют ленту Фейсбука, спроектировано таким образом, чтобы скормлювати нам больше из того, что, по их мнению, нам нравится. А это означает, что та версия мира, с которой мы сталкиваемся ежедневно в нашем личном новостном стрімі — невидимо настроена для усиления наших же предварительно сформированных убеждений. Когда Эли Паризер (Eli Pariser), соучредитель портала Апворсі (Upworthy), [портал, миссией которого является акцентирование на стоимостных текстах], ввел в оборот термин “пузырь фильтров” (filter bubble), — он говорил о том, насколько сильно персонализированный интернет приводит к тому, что мы все меньше и меньше поддаемся влиянию информации, которая может бросить вызов нашим устоявшимся представлениям или расширить наш кругозор и все меньше и меньше вероятность наткнуться на факты, которые опровергают лживую информацию, которую розшарили другие. А особенно если речь идет о подстроенную индивидуально к каждому поисковую функцию Гугла, что означает, что не существует двух одинаковых результатов поиска в Гугле.

 

 

Призыв Эли Парізера своего времени заключался в том, что “социальные медиа-платформы должны обеспечить учет алгоритмами также и противоположных точек зрения и важных новостей, а не только наиболее популярных или наиболее самовалідних”. Однако, менее чем за пять лет, в результате мощного развития нескольких социальных сетей, пузырь фильтров, описана Парізером в 2011г, значительно усилилась.

 

На следующий день после британского референдума Том Стайнберґ (Tom Steinberg), британский интернет-активист и основатель mySociety, в своем посте на Фейсбуке прекрасно проиллюстрировал всю мощь пузыри фильтров — и серьезные общественные последствия для мира, в котором информация течет в основном через социальные сети:

 

Я активно искал в Фейсбуке людей, которые радуются результатам референдума, но пузырь фильтров НАСТОЛЬКО сильная и НАСТОЛЬКО глубоко проникла в такие повседневные вещи как поиск Фейсбука, что я не могу найти ни одного человека, который бы радовалась из результатов референдума — не смотря на то, что половина страны сегодня явно торжествует* и несмотря на то, что я *активно* ищу о чем они говорят.

 

Эта проблема эхо-камеры сейчас НАСТОЛЬКО серьезная и настолько ХРОНИЧЕСКАЯ, что все что я могу сделать — так это попросить друзей, которые работают в компании Фейсбук или в других крупных социальных сетях донести до своего руководства этот вопрос. Потому что отсутствие немедленного вмешательства для решения этой проблемы равносильно активному содействию и поддержке процесса разрывания материи наших обществ… Потому что в результате мы получаем страну, в которой одна половина другую просто зеленого понятия не имеет.

 

Но просьба к технологических компаний “что-то сделать” с пузырем фильтров предполагает, что это есть проблема, которую можно легко решить — но это не так. Это проблема, вшита в саму идею социальных сетей, они просто так задуманы — давать нам именно то, что мы и наши друзья хотим видеть.

__

 

Фейсбук, основанный всего лишь в 2004 году, сейчас имеет 1.6 миллиарда пользователей по всему миру. Эта сеть стала для людей доминирующим способом получения информации из интернета. И на самом деле, способы господства Фейсбука было бы невозможно представить в эпоху печатного слова. Как написала Эмили Белл (Emily Bell) “Соцсети проглотили не просто журналистику, они поглотили абсолютно все: политические кампании, банковские системы, личные истории, индустрию развлечений, розничный рынок и даже правительства и безопасность”.

 

Белл, директор Тоу Центра по изучению цифровой журналистики в Колумбийском университете (Tow Center for Digital Journalism at Columbia University) и член наблюдательного совета Фонда Скотта (Scott Trust), владельца Guardian, — подчеркивает взрывоопасность влияния соцсетей на журналистику: “Наши новостные экосистемы за последние пять лет изменились серьезнее, чем, наверное, за все предыдущие 500 лет”. Будущее издательского дела сейчас находится “в руках небольшого количества лиц, которые контролируют судьбу многих”. Издатели потеряли контроль за дистрибуцией своей журналистской работы, которая теперь до многих читателей попадает “фильтрованной с помощью непрозрачных и непредсказуемых алгоритмов и платформ”. А это, в свою очередь, означает, что соцсети очень сильно определяют, что мы читаем, и получают большие прибыли с монетизации работы других. Как говорит Белл: “В этой сфере мы имеем к делу со значительно большей концентрацией власти, чем когда-либо в прошлом.”

 

Отобранные и обработанные редакторами публикации во многих случаях заменено потоком информации, выбранной друзьями или родственниками, и обработанной секретными алгоритмами. Старая идея открытого интернета — где гиперссылкам с одного сайта на другой создан неієрархізовану и децентрализованную сеть информации — эта старая идея в значительной степени вытеснена платформами, разработанными с целью максимизировать время, потраченное пользователем в их пределах. И некоторые из них (такие как, например, Інстаґрам или Снепчат [Snapchat]) вообще не позволяют использовать внешние ссылки.

 

В результате, все большее количество людей, особенно подростки, все больше и больше времени тратят в аппликациях с закрытыми чатами, где разрешается создавать группы для обмена сообщениями в приватном режиме. Возможно это из-за того, что молодежь больше всего страдает от онлайн-домогательств и поэтому тинейджеры отдают предпочтение более защищенным социальным средам. Но закрытое пространство чат-аппликаций — еще более ограниченное среду, чем закрытая экосистема Фейсбука или какой-либо другой соцсети.

 

Передовой иранский блоггер Хусейн Дерахшан, который в течение шести лет был заключен в Тегеране за свою интернет-активность, написал в Guardian, что “то разнообразие, которым сначала был интернет” — уступило место “централизации информации” внутри выбранных нескольких социальных сетей — и конечным результатом этого процесса является “ослабление нас всех в отношении правительств и корпораций”.

 

Фейсбук, понятно, не решает, что читать пользователям (как минимум, в традиционном смысле принятия решений) — как и не диктует, что должны производить службы новостей. Но когда одна-единственная платформа становится доминантным каналом доступа к информации, очень часто службы новостей сами подстраивают свою работу к требованиям этого нового канала. (Наиболее очевидным доказательством влияния Фейсбука на журналистику является паника, которая сопровождает любое изменение в алгоритме формирования новостного фида, что рискует уменьшить посещаемость сайтов издателей).

 

В погоне за посещаемостью и в тщетных надеждах монетизации через рекламу или инвестиции много служб новостей за последние несколько лет перестали заниматься общественно важной журналистикой и перешли на бульварщину. Но джанк журналистика — она, как и джанк фуд, — очень похожи между собой: нажравшись гадости ты готов просто возненавидеть себя. Экстремальным проявлением этого феномена стала организация целых ферм по производству фейковых новостей, которые завлекают трафик фальшивыми материалами очень похожими на настоящие, и, соответственно, очень популярными в соцсетях. Это имеет место, потому что до всех новостей (в том числе и к ложным или манипулятивных) применяются одни и те же принципы: главным мерилом ценности для огромного количества служб новостей сейчас является не правдивость или качество, а вірусність и кликабельность.

 

Понятно, что и в прошлом журналисты также много всего делали неправильно: из-за ошибки, предубеждения, или иногда и со специальным намерением. Поэтому ошибочно думать, что этот феномен появился только в цифровую эпоху. Существенная важная деталь, которая возникла только сейчас: читабельность слухов и лжи такая же (а часто даже и значительно больше, потому что эти материалы сенсаційніші за реальность), как и читабельность вдоль-и-поперек проверенных фактов. Весь цинизм такого подхода наиболее четко было выражено Ніцаном Ціммерманом (Neetzan Zimmerman), когда нанятым Говкером (Gawker) в качестве специалиста по вирусной журналистики. В 2014г. он сказал: “Сегодня не важно правдивый материал или нет. Единственное что действительно имеет значение это кликабельность”. Факты, по его словам, отжили свое: они являются пережитком эпохи печатной прессы, времени, когда у читателей не было выбора: “Если новостной материал не розшарюють он, по сути своей, и не является новостью”.

 

Растущая популярность такого подхода означает, что происходят фундаментальные изменения журналистских ценностей — конс’юмеристський смещение. Вместо усиления социальных связей и информирования общественности, вместо создания идеи новостей как общественного блага или демократической необходимости — вместо всего этого организуются группы, которые распространяют мгновенную ложь (что соответствует их точке зрения), усиливают убеждения друг друга, погружая аудиторию все глубже и глубже в мысли, принятые в их среде, а не в установленные и перепроверенные факты.

 

Проблема в том, что бизнес-модель подавляющего большинства цифровых служб новостей крутится вокруг кликов. Мировые медиа достигли крайней степени возбуждения от бешеного темпа ньюсмейкерства с целью наскрести копейки от цифровой рекламы (а самое интересное то, что рекламных же денег на самом деле не так и много; например, в первом квартале 2016 г. с каждого доллара рекламных денег, потраченных на онлайн-рекламу в США Фейсбук и Гугл получили 85 центов — ранее эти деньги попадали к издателям).

 

В новостной ленте у вас на смартфоне все материалы выглядят одинаково — независимо от того, происходят они из почтенного ресурса или нет. А в последнее время все больше и больше даже наоборот: уважаемые ресурсы начинают публиковать лживые, грубые возмутительные материалы. “Кликабельность — это бог. Поэтому ньюзрумы готовы некритически подходить к публикациям худших образцов текстов, которые леґітимізують полную фигню, — сказал Брук Бінковскі (Brooke Binkowski), редактор разоблачительного сайта Сноупс (Snopes) в интервью Guardian в апреле, — не все, конечно, ньюзрумы, но очень много”.

 

Однако не все заманчивые заголовки можно считать клікбайтами. Заманчивые заголовки, которые ведут к качественного журналистского материала, — это хорошо. По моему мнению, тем, что отличает хорошую журналистику от плохой, является труд. Журналистика, которую люди ценят больше всего, это та журналистика, о которой можно сказать, что кто-то вложил в нее много труда. Хороший журналистский материал — это материал, в котором читатели испытывают большое количество вложенных усилий — для решения задач, больших или малых, серьезных и развлекательных. Это противоположность того, что называется “чурналізмом” (churnalism), непрерывного переписывание чужих материалов с целью генерации кликов.

 

Модель цифровой рекламы на данный момент не различает истинное или ложное, а всего лишь большое и малое. Как в свое время, в момент появления вирусного материала, который стал хитом в 2013 году, писал политический журналист Дэйв Вейґель: “раньше, если вам случается настолько хорошая информация, что ее не хочется перепровіряти, — это было предупредительным знаком для редакторов не вестись на фигню. А сейчас это бизнес-модель”.

 

__

 

Индустрія новостей, отчаянно гоняется за каждым кликом выглядит жалко, издательское дело как бизнес действительно в плохом состоянии. Цифровой сдвиг представлялся явлением для журналистики увлекательным, и я говорила об этом в лекции 2013 года, прочитанной в Центре прогрессивной журналистики им. Артура Нормана Смита (A. N. Smith lecture) Мельбурнского университета под названием «Подъем читателя» (The Rise of the Reader). Цифровой сдвиг вызвал “фундаментальный пересмотр отношений журналиста с аудиторией, тому как мы думаем о читателе, восприятие нашей роли в обществе и нашего статуса”. Это означало, что нам открылись новые пути для получения материала для статей — от читательской аудитории, из массивов данных из социальных сетей. Этот сдвиг показал нам пути донесения месседжей — с помощью интерактивных технологий и (теперь уже) с помощью виртуальной реальности. Этот сдвиг показал нам новые пути для распространения журналистского труда, для нахождения новых читателей в самых неожиданных местах, новые возможности взаимодействия с читателями и открытости к дискуссиям.

 

Но в то время как с переходом к цифровой модели в течение последних нескольких лет возможности для журналистики выросли, бизнес-модель — в опасности. Ибо кликов никогда не хватает. А если вы попробуете собирать плату за доступ к журналистских материалов, — появляется огромная проблема убедить пользователей электронной версии расстаться с их деньгами. Потому что они привыкли получать информацию бесплатно.

 

Доходы и прибыли СМИ во всем мире катастрофически упали. Яркая иллюстрация новой реальности, в которой живут электронные медиа — сравнение финансовых результатов New York Times и Facebook (за первый квартал 2016 г.). New York Times объявил, что его операционные прибыли упали на 13% – до 51.5 млн долл США (что, конечно же, значительно лучше, чем у подавляющего большинства СМИ, но это также серьезное падение). В то же время, Фейсбук за тот же период показал рост доходов в 3 раза — до умопомрачительных 1.51 млрд долл США.

 

В течение предыдущих десяти лет без работы осталось много журналистов. Так, например, в Великобритании в период между 2001 и 2010 годами количество журналистов сократилась почти на треть; ньюзрумы в США в период между 2006 и 2013 годами уменьшились примерно на такое же количество. В Австралии только с 2012 по 2014 год уменьшение составило 20%. В начале 2016 года мы в Guardian также объявили о вынужденном сокращении 100 журналистов. В марте 2016 года о закрытии печатной версии объявил Independent. Согласно данным Press Gazette в Великобритании закрылась 181 местная газета. И проблема, опять же — не в журналистике, проблема — в финансировании.

 

Но потеря работы журналистами это проблема не только для журналистов — от этого страдает вся культура. Немецкий философ Юрген Хабермас предупреждал еще в 2007 году “Когда реорганизация и уменьшения затрат в этой ключевой области поставит под угрозу общепринятые журналистские стандарты, это ударит в самую сердцевину гражданского общества. Потому что без потока информации, полученной с помощью всестороннего изучения вопросов и без стимулирования дискуссии, базирующейся на экспертных исследованиях (которые не могут быть дешевыми), — без всего этого общественное общение теряет свою дискурсивну жизнеспособность. В результате, СМИ не смогут сопротивляться популистским тенденциям и не смогут больше выполнять функцию, которую они призваны выполнять в контексте демократического конституционного государства”.

 

Вполне возможно что теперь фокус внимания медиа должен вернуться в сторону коммерческой інновативності, основным вопросом должен стать вопрос финансового спасения отрасли. За последние два десятилетия журналистика претерпела драматических инноваций, но этот процесс не затронул бизнес-модели. По словам моей коллеги, Мэри Гамильтон (Mary Hamilton), исполнительного редактора по вопросам читательской аудитории: “В журналистике изменилось буквально все, но с точки зрения бизнеса изменилось недостаточно”.

___

 

Вдар кризиса по журналистике в части бизнес-модели — погоня за кликабельностью за счет точности и правдивости — очень серьезно подрывает сам смысл существования новостных организаций — отыскать нечто важное и сказать правду об этом читателям — чтобы сообщать, сообщать, сообщать.

 

Много ньюзрумов под угрозой потери самого важного в журналистике: ценностей, гражданственности, просеивания баз данных, рыскание по улицам, отношение трудных вопросов, тяжелой работы по раскрытию таких вещей, которые кто-то пытается от всех скрыть. Серьезная, заточена на интересы социума журналистика очень требовательная вещь, и сейчас на нее невероятный спрос. Она позволяет держать под контролем сильных мира сего; она помогает людям понимать мир и свое место в нем. Информация, на которую можно положиться, и факты есть критически важные для функционирования демократии. И цифровая эпоха сделала это еще более очевидным.

 

Но мы не можем позволить сегодняшнем хаоса перекрасить в прошлое радостные розовые цвета — как мы это можем видеть из недавнего решения относительно трагедии, которая стала одним из самых ужасных моментов из истории британской журналистики. В конце апреля прошлого года двухлетний судебный процесс закончился вердиктом, что 96 жертв трагедии в Гілсборо 1989 года были незаконно убитыми, а не людьми, которые поспособствовали возникновению опасной ситуации на футбольном поле. Решение стало кульминацией неустанной 27-летней кампании семей жертв этой трагедии, — дела, о которую эти два десятилетия подробно писал журналист Guardian Дэвид Кон. Его работа помогла восторжествовать правде о том, что же действительно произошло в Гілсборо, а также о фактах сокрытия полицией истины— классический пример репортера, который привлек сильных мира сего к ответу за их действия менее влиятельных сограждан.

 

 

То, против чего почти три десятилетия выступали семьи жертв было ложью, которую запустила газета Sun. Редактор таблоида Келвин Маккензи, агрессивный правый, — обвинил в катастрофе фанов. Он вбросил в эфир утверждение, что фаны пропхалися на стадион без билетов — утверждение, которое позже оказалось ложью. Согласно с историей газеты Sun авторства Горри и Чіпіндейла, Маккензи пошел наперекор своему же журналисту Sun, что писал про этот случай, и поставил на главную страницу слово ПРАВДА, утверждая, что фанаты Ливерпуля были пьяные, что они шарили в карманах жертв, что они копали и мочились на полицейских — и что они кричали с мертвой жертвой женского пола. Фанаты, мол, по словам “высокопоставленного офицера полиции” вели себя “как животные”. Статья, по словам Чіппіндейла и Горри, была “классическим обливанием грязью”, без какой-либо доказательной базы и “четко вписывалась в формулу Маккензи с распространения на всю страну недоделанных суеверных утверждений”.

 

 

Трудно представить, чтобы Гілсборо могло случиться сегодня: если бы 96 человек был задавлен в толпе “на глазах” у 53 тысяч смартфонов, с фотографиями и показаниями свидетелей, которые мгновенно появляются на социальных медиа — разве выяснения правды заняло бы так много времени? Сегодня уже никто — то ли полицейские то ли Келвин Маккензи — не смогли бы врать так нагло и так долго.

 

___

 

Правда это борьба. Это тяжелая работа. Но традиционные журналистские ценности важны, они не “просто так” и они стоят того, чтобы за них бороться. Электронная революция означала для журналистики (и это, как по мне, очень правильно) увеличение ответственности перед аудиторией. И, как свидетельствует история Гілсборо, традиционные медиа однозначно были в состоянии навязать ужасную ложь, разоблачение которой могло занять много лет. Цифровой революцией было решительно взорвано старые иерархические устои, и это привело к более открытых дебатов и к большим рискам для старых элит, чьи интересы очень часто доминировали в медиа. Но эпоха неослабевающего потока мгновенной информации и ненадежных истин — может полностью сбивать с толку. Читатели скачут с одного эмоционального пика на другой, но все они быстро забываются. В результате у нас тут каждый день конец света.

 

Разравнивание информационного ландшафта высвободило новые бури расизма, создало новые виды поношения и преследования — приводя к превалированию самых громких и найбезтактніших аргументов. Это атмосфера, которая оказалась особенно враждебной к женщин и небелых. Потому что, как оказалось, разные несправедливости физического мира очень легко воспроизводятся в онлайн-средах. Возглавляемый мной Guardian не исключение — и именно поэтому одной из моих первых инициатив в качестве главного редактора стал запуск проекта Web We Want. Цель? Противостоять общепринятой культуре онлайн-домогательств и задаться вопросами каким образом мы, как организация, можем способствовать лучшему и более цивилизованному общению в сети.

 

Но самым большим вызовом для сегодняшней журналистики является не просто технологические инновации или необходимость создания новых бизнес-моделей. Прежде всего, нужно определить ту роль, которую журналистские организации все еще играют в фраґментованому и дестабілізованому общественном дискурсе. Невероятные политические события прошлого года — включительно с Брекзітом и Дональдом Трампом — это не просто следствие нарастающей волне популизма или восстание тех, что остались позади в результате развития мирового капитализма.

 

 

Как сказала Зейнеп Туфекчи (Zeynep Tufekci) в своем эссе, появление Трампа “есть, собственно говоря, симптомом все большей слабости массмедиа, особенно в области контроля над рамками приемлемого к публикации, того, о чем можно говорить, а о чем — нельзя”. (Нечто похожее можно сказать и о Брекзіт). “Журналисты ведущих медиа десятилетиями стояли на страже того, какие идеи вообще в принципе можно публично обсуждать, а какие следует считать слишком радикальными”, — пишет Туфекчи. Ослабление этой роли — это и хорошо, и плохо, в результате появляются как возможности, так и риски.

 

Прошлый опыт показывает, что старая система запросто могла привести к большой вред, эта система очень часто категорически отказывала в возможности высказывания таких аргументов, которые считались неприемлемыми для мейнстримного политического консенсуса. Но без вообще хоть какой формы консенсуальності любой правде очень трудно вообще укорениться. Упадок журналистики, которая стояла на страже допустимого, дал возможность Трампу поднять некогда ранее табуированные темы, такие как стоимость мирового режима свободной торговли, более благоприятного для корпораций, чем для работников. Это проблема, которую американские элиты и большая часть медиа-сообщества очень долго избегали — так же как и, что очевиднее, позволили расцвести его невероятным брехням.

 

Когда в обществе доминируют анти-элитарные, анти-властные настроения, доверие к крупных институтов, включая медиа, — начинает падать.

 

Я верю, что за сильную журналистскую культуру стоит бороться. Так же как и за бизнес-модель, что служит тем медиа, которые в основу всего ставят поиск правды. Создание информированного, активной аудитории, которая держит под жестким контролем сильных мира сего, а не плохо информированного реакціоністської стаю, которая атакует слабых и уязвимых. Традиционные журналистские ценности: нахождение, сбор воедино показаний свидетелей, перепровірка, серьезная попытка добраться до сути того, что действительно случилось — должны восторжествовать.

 

Нам повезло жить в эпоху, когда для достижения этой цели мы можем пользоваться различными новостными технологиями и помощью наших читателей. Но мы также должны справиться с проблемами, стоящих в основе цифровой культуры и мы должны четко сдавать себе по делу, что переход от печатного к цифровому типа медиа никогда не был только “технологию”. Это скорее про новую властную динамику в обществе — и с этим тоже надо справляться. Технологии и медиа не существуют в изоляции — они помогают формировать общество и, в свою очередь, сами подвергаются общественным влияниям. Речь идет о сотрудничестве с людьми как с действующими лицами общества, как с гражданами, как с равными. Речь идет о привлечении к ответственности власти, о борьбе за общественные интересы и об ответственности за создания такого типа мира, в котором мы хотим жить.

 

Katharine Viner
How technology disrupted the truth
The Guardian, 12.06.2016

Отреферировал Роман Мотичак

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика