Новостная лента

Когда дни были длинные

15.01.2016

Харпер Ли. Иди, караульного поставь. Перевод с английского Татьяны Некряч. – Киев: Издательская группа КМ-БУКС», 2016. – 288 с.

 

 

Хотя между первым и вторым украинскими Ли только год, кажется, будто прошло много-багаточасу. Первые предложения романа «Иди, стража поставь» усиливают это впечатление. С романами писательницы подавно необычные перипетии. Если «Убить пересмешника» пришел к американского читателя тысяча девятьсот шестидесятого года, когда писательнице было тридцать пять, то рукопись «Иди, стража поставь» пролежал целую эпоху и увидел мир совсем недавно. Еще более отдаленные события, выведенные на страницах обоих произведений.

 

Ежегодно – роман, иначе о тебе забудут? О Харпер Ли не забыли. Пол века ожидания, а тогда самый настоящий бум: только за первую неделю продалось более миллиона экземпляров. Ли этого стоит.

 

От времени «Пересмешника» до времени «Стража» так много всего изменилось! Героиня – взрослая жінкана пути из Нью-Йорка в родной Мейкома. Ее брат, рядом с ней – важнейший актер «Пересмешника», умер. И если сам то время выжил, то разве благодаря рассказчице, которая спасает его писанием-воспоминание. И себя.

 

После Атланты она смотрела в окно вагона-ресторана с почти физическим наслаждением. Потягивая утренний кофе, наблюдала, как последние холмы Джорджии уступают место красным долинам, как появляются домики под жестяными кровлями в підметених дворах, и в этих дворах растет неизменная вербена, огороженная побеленными автопокрышками. Удовлетворенно улыбнулась, увидев первую телеантенну на крыше неокрашенной негритянской хижины; чем больше их становилось, тем больше она радовалась.

 

Когда Харпер Ли абзацем дальше пишет «Поезда изменились со времен ее детства», то если это ностальгия, то, так сказать, продуктивная. Она совершенно другого качества, чем «Как когда все было хорошо, а теперь плохо». Уже в том же предложении, после запятой, Ли проводит: «новые впечатления его радовали».

 

Бануючи по детству, героиня вполне вменяемая в обращении с действительностью, несмотря на многочисленные самосумніви на последующих страницах романа. Она способна воспринимать и принимать изменения, видеть позитивные вещи. Понадто часть этого позитива – то, что вимріював и проповедовал Атикус Финч, ее отец, а по совместительству еще один персонаж обоих романов, в какой-то степени, о которой помним из «Пересмешника» и еще отчетливее разворачивается в течении повествования, – центральный. Ему семьдесят два, стакан выскальзывает из непослушной руки, однако он не отрекся от своих принципов, а яснота и проницательность мышления не покинули его.

 

Фигура Атикуса Финча, а также доктора Финча, Джин-Луїзиного дяди, alterego Атикуса, его эмоционально-интеллектуальной пролонґації, – прекрасный пример того, что принципы и зашоренность – разные вещи. Что можно всю жизнь исповедовать те же принципы и одновременно быть открытым к людям в равной степени, как и событий. Именно эти принципы, их наличие, исповедование и следование, это исключительно высокий уровень сознания, обеспечивают открытость, в том числе и в существование других, отличных от собственных взглядов. Так, как открыт сам роман «Иди, стража поставь», как открытость Атикуса, персонажа, перемандрувала в открытость текста, обусловило именно такую его структуру и прочитність. Еще все хорошо. Еще царит идиллия.

 

«Иди, стража поставь» – во всех отношениях честный произведение. Честный сам с собой. Со своей структурой. С лексиконом. С содержанием полемики и способом ее производства. «Караульному» вполне довольно простоты – он не убегает в призрачность, в оракульно-философское парамовлення, в запутанную фразу, в файне клише. Если он вызывает симпатию, то как раз откровенностью. Наоборот, текст насмехается над любого вида глупости, как в сцене подражания благодаря идеям преподобного Джеймса Эдварда Мургеда. В нем все как на ладони. И он весь как на ладони. Это художественное вещание, замешанное на библейском муке, просеянном через сито местных проповедников, сугубо американского явления. Этим питается его подлинность. Это тот случай, когда, чтобы воспользоваться словам писательницы, взятыми из ее романа, можно смело заверить: «Книги здесь не врут».

 

 

Откровенность, с которой героиня описывает себя, рассуждения, внутренние движения, отношения, можно принять за уязвимость, а можно – за силу этого письма. Читатель растет вместе с героями. Джин-Луиза – далеко уже не соплячка, быстрая доказывать правоту на кулаках. Тем не менее, она продолжает отстаивать – себе и жизни, что соревнуется в воздействии на нее, она – на него.

 

С первых страниц перед нами – взрослые герои, она и он. Взрослые в возрастном плане. Мужчина и женщина на перекрестке между детством и средним возрастом. Они все еще не поженились, однако, возможно, такое намерение будет осуществлено (до последних страниц мы не знаем этого наверняка). И хотя двух совершенно одинаковых ситуаций не бывает, определенные пассажи – как будто руководство, легкий, веселый, который не предлагает того, чем не является, а почерпнуть из него что-то для себя смогут читатели разных возрастных категорий:

 

… Каждая женщина на земле мечтает о сильном мужчине, который знает ее как свои пять пальцев, ей не только любовник, но и Хранящий Израиля. Глупо, правда?

– Тогда ей нужен отец, а не муж.

– К этому все и сводится …

– Что-то ты уж слишком мудрая …

– Забыл, что я живу в грехе в Нью-Йорке … Все начинается с того, что женщины ужасно скучают, потому что их мужчины истощаются, зарабатывая деньги, и не обращают на них внимания. И когда женщины начинают скандалить вместо понять, почему так произошло, мужчины находят для себя сочувственное плечо, на котором можно выплакаться. Потом, когда им надоедает гооворити о себе, они возвращаются к своим женам. Все идет идеально некоторое время, но здесь томятся мужчины, и женщины опять начинают скандалить, и все идет по кругу.

 

И хотя автомобиль, за рулем которого Генк, бежит вперед, время вдруг начинает катиться назад. Тот, кто прочитал «Пересмешника», обречен ждать, когда это произойдет. А такое непременно должно было произойти. В романе «Иди, стража поставь», – темпорально – продолжает первый роман писательницы, это происходит на пятьдесят восьмой странице. Часовой обвал бросает нас в прошлое, основу современного: «Тогда почему-то всегда было лето». Да, тогда было лето, забавы и знакомая конфигурация трех неизменных участников: рассказчицы, ее брата и соседского парнишки, который проводил каникулы у тети. Не меняется брат – его больше нет. Не меняется соседский паренек Дилл – он безнадежно застрял в том времени. Зато меняется идентичность рассказчицы, теперь – Джин-Луизы, тогда – Скаут. За осцилуванням имени и прозвища можно прочитать историю времени, а еще больше – игру памяти. Перемещение между Нью-Йорком и Мейкомом отступает на второй план, тогда как на первом оказывается этот другой движение – курсирование памяти между «тогда» и «теперь».

 

Индикаторы пространства – знаки вдоль пути, по которому продвигается память. Движение автомобиля – вторичный, движение припоминание – первичный. И хотя всего-на-всего изменился облик того самого пространства, который никуда не исчез, всегда будет срабатывать это подтасовки, словно изменился не вид, а само пространство, как будто его было достаточно и вот вдруг фатально поубавилось. Мое поколение это прекрасно знает. Тогда как суть в этом «достаточно». В воле, в приволье, в количестве мест, где разворачивались сценарии и которых давно уже нет: ни сценариев, ни мест: «– На Чертории построили деревообрабатывающую фабрику, – сообщил Генри. – Теперь там не поплаваешь».

 

Родной Мейком – насколько он еще действительно родной? Медленно мы подходим к свойственного вызова этого повествования, непринужденные, обще известны, ненапружливі истины, как в процитированном выше пассаже, отступают, и мы попадаем в эпицентр драматической напряженности, которую автор постаралась воспроизвести с максимальной правдоподобностью. Две линии совпали в одной кульминации – от такого невозможно не надеяться прорыва. Прозрение и боли. Настоящего взросления, которое разве косвенно имеет что-то общего с возрастом.

 

На кону – образ самого дорогого для Джин-Луизы человека, который все годы, сколько мыслит себя героиня, правила за образец, к которому она была крепко-накрепко приковано – крепче, чем ей представлялось. Поэтому не напоследок «Иди, стража поставь» – рассказ о эмансипацию дочери от отца, настоящего от прошлого, без чего невозможно представить будущее героини, Мейкому.

 

Мир распадается во второй раз, события в нем подвергаются критической ревизии. Испытания претерпевает все, и постепенно читатель, вслед за рассказчицей, осознает, что это прозрение и является взрослением – тем иным, не обязательно привязанным к номинальному возраста. Это то, что доктор Финч говорит в конце романа: «Надо найти для них время, моя дорогая, в противном случае ты никогда не повзрослеешь. Ты в шестьдесят лет останешься таким же, как сейчас, – тогда ты уже будешь мне не племянница, а пациентка». Джин-Луиза Финч именно исполнилось двадцать шесть.

 

Неприхотлива в речи, прозрачная в формулировке мысли, легкая в дотепі и последовательная в искании, Харпер Ли не поддается искушению легкого пути, к которому подталкивает светлость исповедуемых ею идей. Мы становимся свидетелями и участниками сложной внутренней борьбы, конфронтации мировоззрений, укладов жизни, которые уходят в глубины, когда создавалась Америка. Мы становимся свидетелями создаваемой в настоящий словами и образами диалектики.

 

Тем вартісніші эти поиски, ничуть не плакативні. Писать на такую тему, не впав в кич, – добродетель. У героини оно идет из источников ее самой, с воспитания и критической способности, которая, собственно, и была основанием этого воспитания. Иногда суть романа смещается из строк текста в примечания, как на сто шестнадцатой странице, где объясняется, кто такой Г’юї Пирс Лонг: «Он выступал за увеличение налогообложения зажиточных слоев и крупных частных корпораций, за использование бюджетных средств на строительство дорог, мостов и развитие системы образования. Был убит».

 

Медленно вещания вызревает в блестящую речь – любимый прием американских кинематографа и романистики: «… нельзя относиться к людям, как к пешек, Атикусе. Нельзя. Гитлер и тот сброд в России делали подобные волшебные вещи у себя в странах и замучили десятки миллионов людей…». Если мы думаем, что это кульминация, то ошибаемся. Если бы это был идеологический роман, так оно, очевидно, и было бы. Однако «страж» мира выведенных в романах Харпер Ли фигур – не догма, а совести. И хоть мне импонирует осанка и максимализм Джин-Луизы, позиция доктора Финча мне более приемлема: «Остров каждого человека, Джин-Луиза, страж каждого человека – это его совесть. Не существует такого понятия, как коллективная совесть». В этой цитате как нельзя лучше открывается Америка, наследница европейского Просвещения и либерализма. По большому счету, «Иди часового поставь» – не о консервативный Юг США и не о расизме. Роман Харпер Ли – об эмоционально-мировоззренческую эмансипацию, про получение своего «я», осознание себя, радости и тревоги от этого стяжания.

 

Роман «Иди, стража поставь» больше поднимает вопросов, чем предлагает ответов. Определенные ответы он, впрочем, дает. В частности, почему рукопись этого произведения, который на самом деле является первичной версией «Пересмешника», потерялся – согласно одним сообщениям – в архиве писательницы, согласно же другим – в редакционных ящиках. Почему он «потерялся» вообще и так надолго частности. Почему он появился через пятьдесят с лишним лет после возникновения, незадолго до ухода писательницы.

 

«„Курс английской литературы был бы совсем другой, если бы мистер Вордсворт имел косилку“, – подумала она.» Курс американской литературы также – если бы не было Нелл Харпер Ли с ее то одним в двух версиях, то таки двумя романами.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика