Новостная лента

Короткое слово о культуре

05.05.2016

На протяжении истории представления о культуре имело разные значения и оттенки. На протяжении многих веков она была неотъемлемым понятием религии и теологического знания; в Греции оно было обозначено философией, а в Риме – правом, тогда как во время Возрождения было пронизано, прежде всего, литературой и искусствами. Позже, как в эпоху Просвещения, до основного дрейфа в идее культуры привели наука и великие научные открытия. Однако несмотря на все эти различия и до наших времен культура всегда была суммой факторов и дисциплин, которые образовывали ее связи с широким общественным консенсусом и она в себя включала: потребность наследства идей, ценностей и художественных произведений, исторических, религиозных, философских и научных знаний в постоянном развитии, поддержку изучения новых художественных и литературных форм и исследование во всех сферах знания.

Культура всегда устанавливала общественные ранги между теми, кто ее по-разному развивал и обогащал, двигал вперед, и теми, кто не принимал ее во внимание, презирал или игнорировал ее или был исключен из нее через общественные или экономические причины. Во все исторические эпохи, вплоть до нашего, в обществе были люди культурные и некультурные и этих двух границ – люди более-менее культурные и более-менее некультурные, и эта классификация была достаточно ясной для всего мира, потому что для всех действовала та же система ценностей, культурных критериев и способов мыслить, судить и вести себя.

В наше время все это изменилось. Понятие культуры настолько расширилось, что испарилось (хотя никто бы не решился открыто это признать). Оно стало неуловимым, массовой и метафорической химерой. Потому что уже никто не является культурным, если все думают, что являются таковыми, или если суть того, что мы называем культурой, так искаженно, что все могут вполне справедливо думать, что являются культурными.

Наиболее удаленный сигнал этого процесса все большей путанице и неясности того, что представляет собой культура, дали антропологи, которых вдохновляло желание уважать и понимать примитивные общества, которые они изучали. Они установили, что культура является суммой верований, знаний, наречий, обычаев, одеяний, узусів, систем родства и всего того, что народ говорит, делает, чего боится и обожает. Это определение не ограничивалось установлением метода исследования специфических черт человеческого конгломерата в сравнении со всеми остальными. Оно также хотело поначалу клятвенно отречься от суеверного и расистского этноцентризма, в котором Запад неутомимо себя обвинял. Цель не могла быть шляхетнішою, и мы уже знаем из известной поговорки, что ад забруковане благими намерениями. Верить, что все культуры достойны уважения, поскольку все они привнесли что-то положительное в человеческую цивилизацию, – это одно, а верить, что все они являются равнозначными попросту потому, что существуют, – нечто совсем другое. И именно это последнее удивительным образом и произошло, несмотря на колоссальный предрассудок, что его породило желание раз и навсегда ликвидировать все предрассудки в вопросе культуры. Политическая корректность в конце концов убедила нас в том, что является высокомерием, догматизмом, колониализмом и даже расизмом говорить про высшие и низшие культуры и даже современные и примитивные культуры. Согласно этой архангельской концепцией все культуры – на свой лад и в своих обстоятельствах – являются одинаковыми, равноценными проявлениями чудесного человеческого разнообразия.

Если этнологи и антропологи установили это горизонтальное приравнивание культур, разжижая вплоть до невидимости классическое значение этого слова, то социологи со своей стороны – или, скорее социологи, что взялись заниматься литературной критикой – совершили схожую семантическую революцию, приобщив к идее культуры, как составную ее часть, бескультурье, представленное под именем народной культуры, формы менее утонченной, художественной и претензионной культуры, чем другая, но более свободной, более настоящей, критической, характерной и смелой. Сразу скажу, что в этом процессе расшатывания традиционной идеи культуры появились такие увлекательные книги, как и, что ее Михаил Бахтин посвятил народной культуре средневековья и Возрождения. Контекст Франсуа Рабле, в котором он сопоставляет – с тонкими умозаключениями и остроумными примерами – то, что называет «народной культурой», которая по мнению российского критика является неким контрапунктом, с официальной и аристократической культурой. Последняя сохраняется и прорастает в салонах, дворцах, монастырях и библиотеках, тогда как народная рождается и живет на улице, в корчме, на празднике, карнавале. Народная культура высмеивает официальную репликами, которые, например, раскрывают и преувеличивают то, что является скрытым и осуждается как «человеческий низ», испражнения, неґречність, и противопоставляет крикливый «плохой вкус» якобы «хорошем вкусе» господствующих классов.

Не надо путать классификацию, сделанную Бахтиным и другими литературными критиками социологической традиции – официальная культура, народная культура, – с тем разделом, который издавна существует в англосаксонском мире между highbrow culture и lowbrow culture: культурой высоко поднятой брови и культурой опущенной брови. В этом последнем случае мы все равно остаемся в рамках классического значения культуры, и отличает одну от другой степень легкости или сложности, что его предлагает читателю, слушателю, зрителю и простому поклоннику культурное событие. Такой поэт, как Т. С. Элиот, и романист, как Джеймс Джойс, принадлежащих к культуре поднятой брови, тогда как рассказы и романы Эрнеста Хемингуэя или стихи Уолта Уитмена – к культуре опущенной брови, поскольку они доступны рядовым читателям. В обоих случаях мы одинаково находимся в области просто литературы, без определений. Бахтин и его последователи (сознательные или бессознательные) сделали нечто более радикальное: стерли границы между культурой и бескультурьем и наделили бескультурное релевантной достоинством, уверяя, что то, что может быть в этой дискримінованій области неопытного, пошлого и распущенного, компенсируется ее жизненностью, юмором и непринужденным и неподдельной манерой, в которой она представляет наиболее распространены человеческие переживания.

Таким образом из нашего лексикона понемногу исчезали – через наш страх совершить политически некорректно – границы, которые отделяли культуру от бескультурья, культурных людей от некультурных. Сейчас уже никто не является некультурным или скорее все мы являемся культурными. Достаточно развернуть газету или журнал, чтобы найти в статьях комментаторов и хроникеров бесчисленные ссылки на мириады проявлений этой всеобщей культуры, которой мы все обладаем, как, например, «культура панка», «культура нацистской эстетики» и прочее в таком же духе. Сейчас мы все определенным образом культурными, даже если не прочитали ни одной книги, не посетили ни одной выставки картин, не прослушали ни одного концерта, не приобрели хотя бы базовых знаний из гуманитарных, точных или технических наук мира, в котором живем.

Мы хотели покончить с элитами, которые вызвали в нас моральный отвращение через привилегированный, презрительный и дискримінуючий насмешку, через какой именно ее имя резонировало против наших эгалитаристских идеалов и мы все время, находясь в разных окопах, выступали против и пытались уничтожить эту эксклюзивную союз педантов, которые считали себя выше и хвастались тем, что монополизировали знания, моральные ценности, душевную утонченность и хороший вкус. Однако мы добились пирровой победы, лику, хуже, чем болезнь: жить в беспорядке мира, где парадоксальным образом – поскольку уже нет способа знать, что является культурой, – ней есть все и ничто.

Впрочем, мне могут возразить, что еще никогда в истории не было такого большого нагромождения научных открытий, технологических достижений, не было издано столько книг, открыто столько музеев, не платилось таких умопомрачительных цен за старинные и современные художественные произведения. Как можно говорить о мире без культуры в то время, когда космические корабли, построенные человеком, достигли звезд, а процент неграмотных является самым низким за всю историю человечества? Весь этот прогресс является несомненным, но он не является работой образованных мужчин и женщин, он является работой специалистов. А между культурой и специализацией есть такое же отличие, как между кроманьонцами и неврастеническими сибаритами Марселя Пруста. С другой стороны, несмотря на то, что сейчас есть гораздо больше грамотных, чем в прошлом, это является количественным вопросом, а культура имеет мало общего с количеством, а только с качеством. Мы говорим о разных вещах. Как раз необычайной специализацией наук обусловлено то, что мы згромадилы в нынешнем мире такой арсенал оружия массового уничтожения, с его помощью могли бы несколько раз исчезнуть с планеты, на которой живем, и смертельно заразить близлежащие просторы. Речь идет о научные и технологические деяния и одновременно – о кричащий проявление варварства, то есть факт особенно антикультурный, если культура – это, как говорил Т.С. Элиот, «все то, что делает по жизни что-то достойное, чтобы его прожить».

Культура – была, когда существовала, – общим знаменателем, чем-то, что поддерживало живыми контакты между очень разными людьми, которых прогресс знаний заставлял специализироваться, то есть отдаляться и терять контакты между собой. Она также была компасом, ориентиром, который помогал людям ориентироваться в густой путанице знаний, не теряя направления и сохраняя в свой бесконечной траектории более-менее четкими приоритеты, различение между тем, что является важным, а что нет, между основным путем и ненужными ответвлениями. Никто не может знать все про все – ни прежде, ни сейчас это не было возможным, – но образованный человеку культура помогала, по крайней мере, установить иерархию и преференции в сфере знаний и эстетических ценностей. В эпоху специализации и краху культуры иерархии исчезли в аморфной мешанине, в которой – согласно той выдумкой, которая равняет бесчисленные формы жизни, крещены культурами, – все науки и техники оправдываются и являются равнозначными, и не существует никакого способа отличить хотя бы с минимумом объективности, что является хорошим в искусстве, а что нет. Даже говорить таким образом уже является устаревшим, ибо само понятие красоты является так же дискредитированным, как и классическая идея культуры.

Специалист видит и уходит далеко в своей отдельной области, но не знает, что творится сбоку от нее и не отвлекается на то, чтобы выяснить, к какой канители могли бы привести его достижения в других сферах существования, далеких от его. Эта одномерная существо может быть большим специалистом и некультурным человеком, потому что его знания вместо того, чтобы связывать его с остальным миром, изолируют его в одной специальности, которая является всего лишь крохотной ячейкой в просторной сфере знания. Специализация, которая существовала еще заре цивилизации, постепенно усиливалась с прогрессом знаний, и общественными связями, теми общими знаменателями, которые являются цементом общественных устоев, были элиты, культурные меньшинства, которые, кроме того, что наводили мосты и проводили обмены между различными областями знания – точными и гуманитарными науками, искусствами и техниками, – оказали влияние, который был религиозным или светским, но всегда имел моральное содержание, чтобы тот интеллектуальный и художественный прогресс не удалялся слишком от определенного человеческого назначения, то есть, обеспечивая лучшие возможности и материальные условия жизни, одновременно означал моральное обогащения для общества, вместе с уменьшением насилия, несправедливости, эксплуатации, голода, болезней и невежества.

В своих «Трех значениях слова «культура»» Т.С. Элиот утверждал, что последняя не должна отождествляться с осведомленностью – казалось, он говорил скорее для нашей эпохи, чем для своей, ибо тогда эта проблема не была такой серьезной, как сейчас, – потому что культура предшествует знанию и поддерживает, направляет его и придает ему конкретной функциональности, чего-то вроде морального назначения. Как человек верующий Элиот находил в ценностях христианской религии тот ориентир знаний и человеческого поведения, который называл культурой. Однако я не думаю, что религиозная вера является единственной возможной опорой для того, чтобы знания не становилось хаотичным и саморуйнівним, как-вот то, что умножает ядерные арсеналы или подтравливает воздух, землю и воды, которые позволяют нам жить. Светские мораль и философия выполняли начиная с XVIII и XIX вв. эту функцию для широкого сектора западного мира. Хотя является ли правдой то, что для такого же или большего количества людей трансцендентность является потребностью или жизненной необходимостью, которой они не могут избавиться, не упав в аномию или отчаяние.

Иерархии широкого спектра знаний, которые формируют осведомленность, всеобщая мораль, которая требует свободы и позволяет выражаться разнообразию человеческого, которое при этом является стойким в своем неприятии всего, что обесценивает и унижает основополагающее понятие о человеческой природе и угрожает выживанию вида, элита, сформированная не из-за происхождения, экономическую или политическую власть, а за усилия, талант и сделанное дело, с моральным авторитетом, чтобы установить гибкий и обновляемый порядок приоритетов и важности ценностей как в пространстве, свойственном искусствам, так и в пространстве наук и техник: именно это было культурой в условиях наиболее образованных обществ, известных мне в истории, и так снова должно быть, если мы не хотим двигаться вперед без курса, наугад, как автоматы, до нашего собственного упадка. Только таким образом жизни было бы все более переносимым для большинства в поисках всегда недостижимого жажда счастливого мира.

Было бы ошибочно усматривать в этом процессе функции, идентичные точным и гуманитарным наукам и искусствам. Как раз то, что их перестали различать, способствовало неразберихе, которая царит в наше время в сфере культуры. Науки движутся вперед, как техники, уничтожая древнее, архаичное и устаревшее, для них прошлое является кладбищем и миром мертвых вещей, на смену которым пришли новые открытия и изобретения. Гуманитарные науки и искусства обновляются, но не идут вперед, они не уничтожают свое прошлое, они сооружают на нем, питаются им и одновременно питают его, поэтому, несмотря на то, что они таки разные и далекие, Веласкес такой же живой, как и Пикассо, а Сервантес остается таким же актуальным, как Борхес или Фолкнер.

Идеи специализации и прогресса, неотделимы от точной науки, являются недействительными для гуманитарных наук и искусств, и это, разумеется, не означает, что литература, живопись, музыка не меняются и не эволюционируют. Но о них нельзя сказать, как про химию или алхимию, что первая отменяет вторую и превосходит ее. Литературное и художественное произведение, который достигает определенного уровня совершенства, не умирает с течением времени: он продолжает жить и обогащать новые поколения и эволюционирует вместе с ними. Именно поэтому гуманитарные науки и искусства до сих пор были общим знаменателем культуры, пространства, где был возможен контакт между людьми, несмотря на различие в языках, традициях, верованиях и эпохах, ибо те, кто умиляется, читая Шекспира, смеется, читая Мольера, и поражается Рембрандтом и Моцартом, ведут разговор с теми, кто в прошлом их читал, слушал и восхищался ими.

Это общее пространство, который никогда не специализировался, который всегда был доступный всем, пережил периоды чрезвычайной сложности, абстракции и герметизма, что ограничивало понимание определенных произведений лишь элитами. Но эти экспериментальные или авангардистские произведения, если они действительно выражали неизведанные сферы человеческой действительности и создавали формы долговечной красоты, всегда в конце концов воспитывали своих читателей, зрителей и слушателей, таким образом інтеґруючись в общее наследие. Культура может и должна быть также экспериментом, понятное дело, при условии, что новые техники и формы, что их вводит произведение, расширяют горизонты жизненного опыта, раскрывая его самые сокровенные тайны, представляя нам непривычные эстетические ценности, которые потрясут нашу чувственность и предложат нам более тонкое и новое видение этой бездонной пучине, что в ней есть человеческая натура.

Культура может быть экспериментом и рефлексией, мышлением и мечтой, страстью и поэзией и постоянной и глубокой критической ревизией всех точных знаний, убеждений, теорий и суждений. Но она не может удаляться от реальной жизни, настоящей жизни, жизни, которой живут, которое никогда не является жизнью избитых истин, фальши, софізмом и игрой, ибо иначе она рискует прийти в упадок. Я могу показаться пессимистом, но имею впечатление, что с такой большой безответственностью, как наша непреодолимая склонность к игре и развлечений, мы сделали по культуре один из тех живописных, однако непрочных замков, построенных на песке, что их разрушает первый порыв ветра.

Mario Vargas Llosa
Breve discurso sobre la cultura
Перевела Галина Грабовская

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика