Новостная лента

Крах коррупционного консенсуса: риски

24.11.2015

Скажу как есть: эти вопросы поднимались во внутренних мейлових дискуссиях «Несторовской группы», но, осознав общественную значимость мыслей Владимира Дубровского, решил этим разговором с украинским гуру экономического институционализма вынести их на уровень публичного достояния. — А.Д.

 

 

– Прежде чем спросить о украинские планы повышения минимальной зарплаты до 3200 грн., спрошу про общий ландшафт. На прошлой неделе Тома Пікетті, автор популярного «Капитал в двадцать первом веке», в Le Mond объяснил нам, что победа Трампа – это результат экономического и географического неравенства в США. Странный, конечно, результат – из левых интенций голосовать за ультраправого, но все же: насколько важными являются вопросы социальной справедливости в нынешнем «постісторичному» мире?

 

– Я вижу эту дискуссию в контексте вечных вопросов о том, что считать справедливостью, равенством, достоинством и до какого предела должна доходить солидарность. Это – вопрос сугубо идеологические, то есть на них, по определению, не может быть фактологической, эмпирической, ответы. Другими словами, здесь не может быть одной правды. Что, однако, не исключает того, что все стороны допускают каких типовых – нет ошибок в логике или интерпретации фактов. Я не беру сейчас во внимание тех, кто фактами и логикой просто пренебрегает – как крайние, и левые и правые. Итак, если отбросить анархо-капиталистов и крайних минархистах (которые считают любую социальную политику злом) – на либеральном фланге и марксистов – на левом, то, по большому счету, в экономической плоскости выбор остается примерно таким:

 

в целях социально-экономической политики – между борьбой с бедностью (обеспечение только минимальных социальных ґарантій, «железобетонной предохранительной сетки», как я это называю, то есть «социал-либеральный» подход) и борьбой с неравенством через выравнивание доходов («социал-демократический» подход);

 

в методах (связанных с целями) – между выравниванием конечного результата или прав и унаследованных состояний. Равенство «стартовых возможностей» (одинаковое образование, например) включает в себя второе и третье.

 

Что из вышеперечисленного считать «справедливым» – каждый решает для себя сам. В этом смысле важно, чтобы мы все были на близких позициях, или по крайней мере осознавали, где и на каком этапе придется расходиться по своим «клетках» этого распределения. Потому что в нашей нынешней позиции многое кажется не столь важным, как преодоление «ограниченного доступа», который, очевидно, нарушает все возможные виды справедливости. И, наконец, для такой бедной страны, как наша, многие из этих альтернатив вообще неактуальны, потому что, например, борьба с абсолютной бедностью является настолько актуальной, что здесь не над чем задумываться.

 

Но если уж говорить о мировых проблемах, то должен отметить несколько пунктов.

 

Первое. Говоря о неравенстве, левые сознательно или нет, подменяют понятия. Ведь имеет смысл сравнивать не владение, а потребление. При этом то, что один человек имеет в своем распоряжении больше капитала, чем другая, означает только то, что у первой большие возможности в плане развития бизнеса. Конечно, потенциально, она может и потреблять больше – но тут, подозреваю, никакой зависимости нет, по крайней мере начиная с уровня в несколько десятков миллионов, то есть небольшого, по их масштабам, бизнеса. Поэтому увеличение «неровности» по признаку владения означает только то, что у тех, кто умело распоряжается капиталом, он растет быстрее. Было бы интересно посмотреть на исследования уровней потребления и удовлетворения потребностей – очень подозреваю, что в этом смысле мир стал и становится более ровным, хотя бы за счет доступности путешествий и интернета.

 

Второе. Смотреть надо не только и не столько на богатых и бедных, как на динамику. Стали социальные лифты быстрее – важнее за саму неравенство. Если они замедлились, тогда действительно есть опасность возникновения нового расслоения. Но по крайней мере из тех доказательств, которые приводят авторитетные авторы, этот вывод не следует.

 

Третье. Периодичность, с которой неравенство увеличивается и уменьшается, наводит на мысль, что это связано с технологическими революциями – «волнами Кондратьева», если такие существуют, или чем-то другим. Ведь отрасли экономики имеют собственный жизненный цикл, со своими закономерностями. Одна из них заключается в том, что когда отрасль переходит в «почтенный возраст», то инновации в ней случаются реже, эффект масштаба возрастает и отрасль тяготеет к высокой концентрации. Согласно концентрируется и богатство владельцев предприятий. Когда экономика состоит из таких старых отраслей (как в Украине), то, естественно, и богатство концентрируется, а рабочая сила относительно дешевеет, потому что конкуренция за нее небольшая, а в старых отраслях требования к работникам чаще всего более-менее стандартизированы (по крайней мере к доминирующей большинства из них). Но как только появляются массовые новации, возникает куча новых отраслей, где собственность распылена, а умение только нарабатываются (следовательно, способные работники – в цене), одновременно эти инновации обесценивают капитал старых – следовательно, равенство возвращается.

 

Четвертое. Не знаю, учитывают ли эти авторы, по крайней мере очень значительная (а на самом деле, подозреваю, – львиная доля того богатства, которое они считают, является чисто виртуальной. Ведь «пузырь» деривативов превышает все реальные экономики мира вместе взятые! Я абсолютно не считаю финансовый сектор чем-то паразитическим по своей природе (кстати, ненавижу термин «реальный сектор» – это наследие марксизма и фордизму), но в данном случае речь идет о сугубо виртуальный капитал. Потому что на самом деле американцы, (насколько я понимаю – хотя здесь я тоже не самый лучший специалист) сделали довольно хитрую штуку. За, как не странно, Рейгана, когда председателем ФРС стал Ґрінспен, они перешли к «инфляционному тарґетування», одновременно оставив финансовый рынок достаточно либеральным и либерализуя его в дальнейшем. Но тарґетування инфляции означает, что центральный банк может эмитировать сколько угодно денег при условии, если это не вызывает инфляцию. Теоретически – почему бы и нет, если это не вредит простым людям? Но это как раз совершенно нелогично с точки зрения либерализма: там, наоборот, приходится бороться со сторонниками «золотого стандарта». Милтон Фридман придерживался наиболее обоснованной, как на меня, позиции в этом вопросе – он считает, что центробанк должен быть жестко ограничен в своей эмиссионной политике определенным процентом, который примерно равен среднегодовым темпам роста экономики. Но «тарґетування» является полной противоположностью таким подходам.

 

– Минутку, а что такое среднегодовые темпы роста экономики — постматериальных экономики, где лавинообразно появляются новые продукты, для которых нет базы сравнения в прошлом году, или которые дешевеют по закону Мура, то есть когда такая же как в прошлом году потребительская стоимость в следующем стоит в два раза дешевле?

 

– Если так углубляться, то можно далеко пойти. Австрийская школа, например, отвергает показатель ВВП, как и любые аґреговані экономические показатели вообще – именно поэтому, как аргументируют ее представители, что товары невозможно точно сравнить между собой. Ну, мы это проходили, когда по статистике СССР был впереди планеты всей в производстве телевизоров, а особенно Украина вела первенство среди братских республик по этому показателю – а на самом деле те телевизоры были совершенно неконкурентоспособны. Проблема действительно есть, но, по мнению большинства экономистов, не столь суровая, по крайней мере до сих пор. Ведь новинки появляются только на переднем крае, а абсолютное большинство товаров и услуг, которые мы потребляем, остается достаточно консервативными: хлеб едим тот же, дом отапливаем тоже в довольно традиционные способы и тому подобное. Хотя со временем эта проблема будет углубляться, поэтому некоторые экономисты уже сейчас призывают переходить на другие показатели – заодно учтя в них и внеэкономические аспекты благосостояния.

 

– Хорошо, цофнемось вновь к дериватов. В чем их социальная несправедливость?

 

– В результате описанной непоследовательности образовалась ситуация, при которой тот, кто придумает новую азартную игру в очередной дериватив, – фактически выпускает на рынок новый продукт, под который банки (не имея никаких ограничений, в отличие от наших!) свободно эмитируют средства. Ничем, кроме того дериватива, не обеспечены. При этом сам по себе дериватив тоже ничем не обеспечен – так может быть чисто «пари» на что-то (например, темпы экономического роста страны), или же под те бумаги, которые он должен представлять, уже было эмитировано деньги, когда они появились на рынке. Возникает ситуация, которая действительно порождает неравенство, мало связанную с реальными способностями человека, да и вообще безумно высокую. Но если взять реальную стоимость тех активов, которые якобы имеет такой инвестиционный банкир, то она очень сильно зависит от того, насколько быстро он хочет их продать (ликвидировать, то есть перевести в кэш). И тут есть проблема, потому что в действительности каждый отдельный владелец очень осторожно может выйти в кэш с относительно небольшими потерями, а все вместе – нет, потому что окажется, что их активы никому не нужны, и дадут за них, извините, не кэш, а дулю с маком. Это очень опасная игра. Вместе с передозировкой (прогнозируемым, в частности тем же Фридманом) кейнсианских методов она привела к нулевым, а фактически (с учетом ненулевой инфляции) отрицательных реальных кредитных ставок, а кое-где даже и номинальных! Люди получают кредит на покупку, а вернуть меньше, чем получили!!! У либералов от этого глаза на лоб лезут. И как либерал (до определенной степени) я тоже считаю, что это абсолютная чушь, которая не может длиться долго и очень плохо кончится.

 

– То есть в инновации рынок оценивает ее стоимость для потребителя и определяет цену –креативность вознаграждается. А в «новой азартной игре» вознаграждается фактически ризиковність, то есть склонность человека к риску. Рынок через банкротство определил бы «справедливую» рыночную стоимость такой человеческой черты, но тут вступает в игру «гуманизм» современной капиталистической системы – банкротов подстраховывает государство, то есть все остальные менее ризиковні граждане. Возникает асимметрия ответственности – если прибыли то мои, если убытки, то наши. Я согласен, что в определенной степени риски надо поощрять, но в принципе возможно за счет особого налогообложения таких «деривационная» прибылей выровнять эту асимметрию?

 

– Такие идеи обсуждались (это так называемый «налог Тобина» – небольшой налог с оборота, которым должны были бы облагаться любые спекуляции с ценными бумагами или валютами), но они не нашли поддержки. И правильно, ибо спекуляции как таковые – это, несмотря на отрицательную коннотацию этого слова, к которой мы привыкли, полезная вещь. Спекулянт берет на себя риски, которые другие нести не хотят, поэтому он не зря ест свой хлеб с маслом.

 

Но тут особо опасное вмешательство государства. Потому что если она берет эти риски на себя, то есть переводит их на налогоплательщиков, – то спекулянт в одно мгновение из полезного бизнеса превращается в паразита: как Вы совершенно верно сказали, прибыли частные, а убытки – общественные (кстати, это формулировка когда-то придумал американский адвокат, отстаивая справедливость банкротства фирмы против попыток ее поддержать государственный счет). Это давно известный эффект, который по-английски называется moral hazard, ибо он ведет к аморальному поведению. И, почти так же, если тот спекулянт бесплатно кредитуется за счет нелімітованої эмиссии денег, то его доходы оказываются тоже искусственно завышенными, и он может себе позволить брать риски, которые рынок (если бы цена на деньги была рыночной) никогда бы не признал оправданными. А с другой стороны – хоть кредитует его не непосредственно государство, а банки, но от этого косвенно страдают вкладчики, которые не имеют возможности получить честную награду за свою бережливость. Образуются ложные стимулы, которые противоречат самой сущности капитализма и протестантской морали, на которой он основывается.

 

Если убрать такое вмешательство – то есть убедительно предупредить, что никакого спасения от государства ждать не стоит, а также ограничить денежную эмиссию – то и дополнительных налогов не нужно: размер спекулятивного капитала будет реґулюватися рыночными потребностями. Спекулянт не будет вкладываться в слишком рискованные операции, а другие будут хеджироваться только тогда, когда это им действительно нужно, учитывая рискованность их основного бизнеса (как это, собственно, описано в учебниках), а не просто играть в паре для собственного удовольствия.

 

– И какие из этого всего следуют последствия?

 

– А из всего описанного есть три последствия:

(а) неравенство возросло не столько из-за дереґуляцію и в целом либерализацию, сколько вследствие непоследовательности (сочетание либерального финансового рынка с неліберальною монетарной политикой). То есть, говоря терминами статьи нескольких исследователей МВФ, которые ставят под сомнение неолиберальные подходы к движению капиталов и накопления долгов государствами, «oversold» – не так неолиберализм, как инфляционное тарґетування, которое мейнстримные экономисты настоятельно рекомендуют всем;

(б) соответственно, на самом деле (если ее измерять в реальных активах, с учетом ликвидности) она в разы меньше;

(в) развитые страны на самом деле заигрались в ту игру, и сейчас опасаются раскачивать ситуацию. Но раньше или позже она взорвется – и тогда окажется, что «король голый».

 

Кстати, пагубность потоков краткосрочного капитала, о которой пишут авторы упомянутой выше статьи происходит из того самого избытка легких дешевых денег в мире. Недаром стоит хотя бы немножко поднять учетную ставку в США, и цены на профинансированы такими потоками товарах мгновенно падают. И высокие уровни долга, о которых пишут МВФ-овцы, могут очень мешать росту только пока ставки близки к нулю. Пусть лучше вспомнят, что сделала с крайне закредитованими странами Латинской Америки рейґаноміка в начале 80-х: только ставки поднялись, они просто обанкротились – потому что экономики были неэффективными, а деньги или проели, или вложили так, что лучше бы уже проели. А сейчас в такой же ситуации почти весь развитый мир. И это мешает сделать «очистку» по методу 36-летней давности. Что они будут с этим делать – не знаю.

 

Между прочим, один из самых ярых левых идеологов, что очень обеспокоены неравенством, Пол Круґман – один из тех, кто активно включился в формирование этой мегабульбашки. Пожалуй, это невежливо по нобелевского лауреата, но он мне кажется клоуном, возможно, коррумпированным. Ибо то, что он говорит о макроэкономике, – полное, сплошное сумасшествие (кстати, премию он получил за исследования внешней торговли). Он буквально пишет следующее: если бы сейчас вдруг появилась (фэйковая) угроза вторжения инопланетян и весь мир начал печатать деньги, чтобы профинансировать резкий рост оборонных расходов – а впоследствии оказалось, что все это оружие никому не нужна, то мир стал бы богаче, несмотря на расточительность! Тот факт, что, например, инвестиции, которые были бы сделаны в процессе подготовки к инвазии инопланетян, остались бы мертвыми, – его не беспокоит. Не говоря уже о том, что каждый раз, когда экономику «разогревают», искажается конкурентный отбор, следовательно, уменьшается общая эффективность – именно поэтому сейчас имеем ситуацию во многих развитых странах, которые слишком злоупотребляли кейнсианством, по которой при нулевых и даже отрицательных (!) ставках экономика отказывается расти. Следовательно, он просто не представляет, как устроена экономика на микроуровне, а смотрит на чисто механические вещи. Но при этом умеет производить впечатление, имеет кукольную внешность и хорошо использует попсовые приемы. Это позор, что столько людей в мире к нему прислушиваются. То есть Трамп – это не только правый феномен…

 

И наконец пятое. Если считать целью социально-экономической политики именно обеспечение ґарантій против абсолютной бедности, то неравенство естественно будет увеличиваться с экономическим ростом. Но в том нет ничего плохого, кроме увеличения зависти, если только при этом работает вертикальная мобильность. В частности, тезис о том, что прибыли компаний всегда большие темпы роста экономики – если вообще и работает (я не уверен о чем именно идет речь: некорректно сравнивать прибыль на капитал с ростом экономики, поэтому, наверное, что-то другое имелось в виду – интересно было бы посмотреть, что именно!), то не учитывает того факта, что эти доходы заранее не заданы и время от времени компании банкротятся – это, собственно, и является демография предпринимательства, то есть социальные лифты. Еще важнее, что при таких условиях зависть есть стимул, и этот стимул реально воплотить в жизнь – то есть чем сильнее неравенство, тем сильнее процессы выравнивания. Тогда система является устойчивой и не срывается в водоворот благодаря таком вот негативном обратной связи. А вертикальная мобильность имеет работать за либерального порядка, если только обеспечено гарантии для бедных и равный доступ к образованию и медицине.

 

Итак, как я уже, кажется, говорил, проблему я вижу не столько в либерализме как таковом, сколько в непоследовательности (вполне возможно – сознательной) его реализации.

 

– Здесь одна ремарка и один вопрос. Ремарка: без учета банкротств ситуация с основополагающей идеей упомянутой книги Тома Пікетті о опережающий рост доходности капитала по сравнению с уровнем экономического роста напоминает миф про дельфинов-спасателей утопающих, потому что те, кого дельфины не спасли, а утопили, рассказать об этом не смогут. Вопрос: какова экономическая целесообразность – с точки зрения либеральной экономической теории – равного доступа к образованию и медицине? То есть, если вынести за скобки мотивы человеколюбия и социальной справедливости как фактора общественной стабильности, целесообразно стремиться этого равенства?

 

– Ну, я бы сказал, что это все же не чисто либеральная теория, скорее «социал-либеральная», в духе Людвига Эрхарда, которого я очень уважаю. Последовательные либералы, которые считают, что все люди должны быть свободными (и ответственными, да) независимо от того, хотят они того, или нет, – отрицают любые социальные блага за счет государства. И такие взгляды логически приводят к выводу, что государство, если и имеет право на существование, то только для обеспечения обороны и правопорядка. Это логично с точки зрения экономического мейнстрима, но плохо согласуется с человеческой природой, а также пренебрегает несколькими чисто экономическими моментами.

 

Во-первых, конечно, люди не все хотят свободы и неразрывно связанной с ней ответственности. Мы живем в обществе, значительную часть которого (даже в США!) составляют патерналісти, которые только и ищут, к кому бы пойти в рабство, чтобы променять свою свободу на гарантии безопасности и хотя бы какого-то благосостояния. Даже больше, Алексей Панич придумал замечательный термин «начальствозалежні», которым он называет тех людей, которые не могут без начальника, потому что им проще, чтобы за них решали другие. Ми все знаем немало таких людей, которые в концепцию классического либерализма никак не укладываются. Но с ними что-то надо делать, не так ли?

 

Во-вторых, я, как свободная и более-менее обеспеченный человек, сугубо эгоистично заинтересован в том, чтобы мои менее удачные соотечественники не голодали, не болели, были образованными, – потому что я живу с ними рядом. А голод толкает людей на преступления даже тех, кто к этому не склонен других условий. Итак, если вокруг голодные, то среднему классу приходится жить в домах-крепостях, или строить специальные районы с охраной – как в многих странах Африки и Азии. Я же хочу свободно передвигаться по городу и не бояться за моих близких. Следовательно, должен «делиться» с целью обеспечения ґарантій от голода. Если люди вокруг массово болеют, особенно на инфекционные болезни, то большой шанс от них заразиться – каким бы богатым ты не был. Следовательно, опять-таки, стоит оплатить их лечение. Наконец, если эти люди еще и голосуют, то я страдаю от последствий их голосования – а образование делает их хоть немного сознательными избирателями. И к тому же уменьшает риск вовлечения в преступность.

 

В-третьих, рыночная экономика – это «игра с положительной суммой». И я как игрок заинтересован в том, чтобы люди вокруг меня жили богаче: они могут покупать мои услуги. Но, конечно, богаче не моим счет (ибо здесь вспоминаются наши недоекономісти, которые умудряются писать, что, якобы, если государство тратит больше – то от того все богатеют!), а за счет реализации их собственных способностей. То есть речь идет о том, чтобы, не искажая стимулы к труду, увеличить возможности самореализоваться для как можно большего количества людей. А этому препятствует «ловушка бедности», которая может иметь много разных форм, как: «бедный – больной – нетрудоспособный – бедный» или «нищий – необразованный – плохо оплачиваемый – бедный»; или «бедный – плохо питается – неспособен полноценно работать – бедный» и тому подобное. Еще хуже, что те самые ловушки становятся наследственными, поскольку дети из бедных семей чаще имеют недостатки здоровья, зато им труднее получить качественное образование (хотя у нас есть и обратный пример: богатые – дают взятки, в то время когда бедным приходится учиться). Причем я видел немало примеров, когда в подобную ловушку попадала вполне способный человек, просто в результате временных трудностей, а потом много лет не могла из нее выбраться. Следовательно, ее потенциал марнувався – а от этого общество проигрывает.

 

Но лишний раз хочу подчеркнуть: речь идет только о базовом медицину, среднее образование и прожиточный минимум. Или лучше: там, где это возможно, – обеспечение «престижными» товарами и услугами, так называемыми inferior goods, что их более богатые люди не употребляют, и очень ограниченной суммой наличными «на водку». И с обязательными общественными работами для трудоспособных – чтобы не было соблазна жульничать и выдавать себя за бедного. В высшем образовании государство должно помогать только самым талантливым, а в здравоохранении – хронически больным, с генетическими пороками, при которых нормальная страховая медицина не возьмется. Я против выравнивания доходов.

 

– Здесь бы я потихоньку переходил к нашим реалиям. Сейчас много пишут о том, что причина подъема популизма на Западе лежит в чувстве неуверенности в будущем – перемены слишком стремительны и относительный уровень жизни одних групп отстает от других, что, собственно питает эту тревогу. Хотя если брать абсолютный уровень, то оснований тревожиться вроде и нет.

 

– Рабочие – это відмираючий «средний класс», не потому, что выросло неравенство, а потому, что мы перешли к постіндустріалього мира. В котором промышленное производство, как таковое, очень «старым» сектором, с высокой конкуренцией, и, соответственно, низкими доходами – в том числе и для рабочих. Зато люди, которые работают не руками, а мозгами, становятся новым средним классом. Собственно, уже стали. Может, на какое-то время возник определенный провал – рабочие в развитых странах исчезли быстрее, чем их место успел занять новый средний класс. Но это, как по мне, тенденция сугубо переходная. Распределение Парето никуда не девается, если только процессы происходят естественным путем, с надлежащей вертикальной мобильностью.

 

Левые непоследовательно отстаивают тезисы, которые между собой не согласуются: или «материальное не имеет значение, экономический рост больше не является важным», или «нынешнее поколение среднего класса живет материально не лучше своих родителей – алярм!». То есть, насколько я понимаю, живет оно действительно не намного лучше в том смысле, что так же имеет приличное жилье, автомобили, возможность вкусно питаться, лечиться и отдыхать. А что, собственно, еще надо для достойной жизни? При этом возможности для самореализации значительно увеличились, да и все упомянутые материальные вещи стали намного лучшего качества, не говоря уже про различные гаджеты и прочее, которых у родителей не могло быть в принципе (о чем Вы, собственно, вспоминали – это тот же уровень ВВП на душу населения, но наполнение разное).

 

Поэтому я бы скорее трактовал снижение темпов материального обогащения среднего класса как рациональный выбор большинства его представителей: имея удовлетворение базовых потребностей на достаточном уровне, они, в массе своей, выбирают возможность иметь больше свободного времени, чем работать как их деды-прадеды, и приумножать богатство. А те, кто выбирает «приумножать», становятся менеджерами, финансистами и т. п. и, собственно, образуют тот слой, который вызывает больше всего нареканий левых, ибо углубляет неравенство в доходах.

 

Почему этого не происходило в таких масштабах полвека назад? Моя гипотеза – потому что тогда повсюду царила индустриальная культура производства, при которой основную массу работников составляли рабочие и офисные работники, которые выполняли более-менее рутинную работу, следовательно, рыночная премия за способности была небольшой, и мало кто мог те способности реализовать. Сейчас экономика позволяет гораздо лучше проявить себя, поэтому естественная неравенство в способностях сказывается в большей степени. Образно говоря, blue collars и white collars – это «старые» категории, и они означают в основном «ґвинтики», или на конвейере, или в офисе. А их место занимает новая категория, которую я бы назвал «no collars», потому что эти люди вообще не носят рубашек, больше футболки и другой трикотаж.

 

Кроме того, на рынке труда является премия за готовность к ненормированному рабочему времени. Когда, соглашаясь на сверхурочную работу, человек мог получить на несколько процентов больше, а не в несколько раз. А сейчас сложилась ситуация, когда высокие доходы приносят массовые профессии, которые имеют по определению ненормированный рабочий день. Это тоже может добавиться к приведенному выше арґументу. Но исследований на эти темы я не искал, это просто гипотезы.

 

– У нас коррупция выступает своеобразным амортизатором слабых институтов, тревоги за будущее (государство ничего заґарантувати не может, придется выгребать самому): если очень припечет, то как-то через взятки виплутаюсь. Это работало когда-то, работает до сих пор система так называемого «коррупционного консенсуса»: мы прощаем вашу коррупцию, вы не замечаете нашей. Вы исследовали различные виды коррупции, в т.ч. и «полезную», защитную. Или разрушения этой системы без адекватного укрепления соответствующих защитных институтов и институций (а в первую очередь справедливого – в смысле восприятия обществом – суда) не является бомбой под государственным сооружением? Ведь с одной стороны – шок общества от е-деклараций, а с другой – правоохранительные органы охотятся за врачами и учителями, которые получают – часто, как свидетельствуют соцопросы, – вполне добровольную благодарность за реальные услуги.

 

– Я бы уточнил – не под государственным сооружением, а под обществом вообще, потому что под угрозой и другие, негосударственные, институты. Другими словами, мы вплотную подошли к окончательному краху «общественного договора коррупционного консенсуса», с соответствующими рисками и опасениями – как со стороны тех, для кого этот договор является жизненно важным, потому что при другом они просто неконкурентоспособны (Пасхавер называет их «олигархическим классом»), так и тех, кто просто привык выживать именно в такой способ и рационально опасается изменений.

 

Здесь я полностью согласен, и именно поэтому предостерегаю относительно того, что (а) разрушать этот договор надо, потому что это вопрос выживания для всех, но (б) делать это можно только сверху вниз, а ни в коем случае не наоборот и не «всем вместе».

 

Либералы правы в том, что считают стимулы важнее ресурсы. Но нужно избегать чрезмерного упрощения, будто то зависимость между стимулом и откликом – прямая и монотонная: чем сильнее стимул, тем больше усилий прилагает человек, тем лучший результат. На самом деле, есть гіпермотивація, которая, как известно, просто парализует; является фрустрация – когда цель настолько далеко, что удается недостижимой, и человек впадает в отчаяние; наконец, без ресурсов тоже много не сделаешь, а то, что они, если хорошо поискать, найдутся – не всегда является правдой. Так что в определенном диапазоне и при определенных условиях такой линейной подход действительно работает, но надо считаться с его ограниченностью. К тому же, люди далеко не одинаковы по своим способностям, а каждый отдельный человек может менять свое поведение только в определенных пределах. При этом много чего человек может сделать только в коллективе, а здесь возникают проблемы коллективного действия, организации структур и тому подобное.

 

Поэтому либеральный мейнстрим хорошо работает тогда, когда речь идет не о всем населении, а об определенных категориях, которые формируются путем конкурентного отбора и самовідбору – как предприниматели. Или, скажем, политики. Эволюционная теория в экономике (кстати, Дарвин придумал свою теорию именно по аналогии с рыночной экономикой!) доказывает, что, например, способность фирм максимизировать прибыль – при том, что никто не может их заранее просчитать рационально – это иллюзия, возникающая потому, что просто те, кому не удалось попасть в цель, исчезают с рынка, и мы их не видим на статистических данных. А видим удачных — при чем разных в разное время.

 

Вообще, адаптивность экономики, да и общества вообще, намного выше адаптивность отдельного рядового человека, члена того общества – именно потому, что под давлением стимулов на ключевые должности, которые определяют поведение социума выдвигаются другие люди, и именно таким путем происходят изменения. Возьмите к примеру реакцию на российскую агрессию: наше войско много лет деградировало в том числе и потому, что туда шли не столько Родину защищать, сколько делать карьеру и уходить на пенсию в 45 лет. И многие из тех людей, которые занимали там должности были не на своем месте, поэтому такая армия не способна была выстоять против агрессора, даже не хотела воевать вообще. Но когда началась настоящая война, то не столько изменились те люди, что были – хотя и таких было немало — сколько на первые роли выдвинулись настоящие патриоты и одаренные профессионалы, даже если до того они занимались другими делами. В результате, обычный человек не очень то и изменилась, а вот войско мы получили боеспособную за считанные месяцы. Именно этого не учел Путин.

 

То к чему я веду. Оптимально работает система, где созданы сильные стимулы для тех, кто способен на них адекватно реагировать, и может, при большом желании, добыть необходимые ресурсы. И здесь очень важен именно отбор: должен быть свободный доступ, открытая честная конкуренция, и тому подобное – тогда и реакция на стимулы будет соответствующей. Собственно, это, прежде всего, касается фирм в рыночной экономике, к ним подход должен быть сугубо либеральным. Ограничения, о которых я говорил выше, не столь важны, ибо кто не сможет реагировать как положено – выбывает из игры, хотя его жизни ничто не угрожает, и он может сделать новую попытку, или поискать себе другие сферы деятельности. А вот там, где речь идет о массе людей, которые должны приспосабливаться все вместе, бежать некуда, отбор отсутствует – там надо считаться со всеми недостатками человеческой природы, принимать во внимание и гіпермотивацію, и фрустрацию, и все остальные. Другими словами, здесь нужен социальный подход – не социалистический, конечно, но такой, что тщательно учитывает социальные потребности.

 

В этом контексте, кстати, роль е-декларирование действительно является достаточно неоднозначной:

с одной стороны – «так жить нельзя!»: падение доверия, возмущение, отвращение и тому подобное, и все это возмущение может стать мощным рычагом разрушения «коррупционного консенсуса», причем именно сверху;

с другой стороны – «то как им такое можно, и ничего не происходит, то почему же мне нельзя?». То есть это наглядный пример элиты для всех остальных – преподавателей, врачей, патрульных, депутатов поселковых советов и т. др. И если после такого коллективного камінґауту не сделать совсем ничего, то вместо разрушения получим увековечения и углубления.

 

Так вот если прямо сейчас, причем мгновенно, за этим не начнутся громкие «посадки», то «вседозволенність и беспредел в низах могут просто подняться на новый уровень – чтобы догнать «верхом». А если начинать сажать, то возникают вопросы: (а) кто это может делать, если на первых местах в очереди – сами «правоохранители»; (б) кто поверит в справедливость суда (судьи – там же, рядом с ними); (в) если ограничиться «сиґнальними» точечными показательными делами – то сиґнал будет воспринято как «надо договариваться, делиться», «Президент зачищает под себя экономическую и политическую арену»; (г) если сажать массово, то можно натолкнуться на массовый саботаж и вообще черт знает что. Ибо те же «великие» олигархи владеют ящиком. Ну, или по крайней мере мы рискуем лишиться большинства управленческой элиты, которая хоть как-то, хотя бы что-то умеет. Возможно, это и к лучшему, но в условиях войны это – огромный риск.

 

Поэтому ситуация весьма неоднозначная.

 

– На этом фоне решение о поднятии минимальной зарплаты является попыткой превентивно потушить возможный пожар? Только не гасят они ее бензином? Диспропорции в оплате труда бюджетников надо выравнивать, но почему так резко – это же мы уже проходили по несколько раз: резкое повышение выплат, даже без эмиссионных денег, вызывает резкий рост спроса на рынке питания, который не успевает удовлетворить этот спрос, и цены растут. А как уровень поддержки правительственных партий зависит от инфляции, было прекрасно видно даже на примере Азаровского правительства. Неужели верхи не понимают? Они что надеются на скорые выборы, когда инфляционный эффект не сработает? Так правительство всегда пытался перенести выборы на осень – минимум социальной напряженности. И второе. Или есть какая-то связь между этими ґлобальними процессами популизма и нашими три-двести?

 

– Наш популизм имеет собственные корни, хотя очень подобные таковым в других странах. Но я не социальный психолог и не знаю, до какой степени можно говорить о «заразе», которая сейчас перебрасывается с одной страны на другую, как эпидемия, – в таком случае Украину можно было бы характеризовать как один из природных очагов этой болезни. Когда люди пораженные иллюзиями и не понимают, что несет им добро, а что – нет, то нет ничего удивительного, что политики разводят «лохов» с помощью таких вот простых и привлекательных решений.

 

На самом деле меня больше всего (конечно, после способа, в который это решение было принято сугубо вразрез с прозрачностью и открытостью, которые мы уже начинали было любить нынешнее правительство) беспокоит вопрос: а что произойдет, когда люди поймут, что их в очередной раз «развели»? Ведь многие искренне верит, будто это правительство устанавливает зарплаты и вообще определяет уровень благосостояния! И вот прямо сейчас, точнее – где-то за полгода, как раз под возможные выборы, большинство поймет, что это совсем не так.

 

Ведь, во-первых, минимальные зарплаты не уменьшают бедность – а это одна из распространенных иллюзий. На самом деле труд – такой же товар, как и все остальные. Что происходит, когда так же поступают с товаром – например, устанавливают минимальную цену на водку? И, что и раньше стоила дороже, – остается как была, а вот та, что была дешевле, – исчезает из продажи, потому что по такой цене ее никто не купит, она некачественная, и ее остается только вылить. Собственно, поэтому и устанавливают такие минимальные цены, чтобы некачественный продукт не потребляли. Так же и с минимальной зарплатой если только этот инструмент вообще работает (хотелось бы верить, что это не наш случай), то он просто заставляет предпринимателей брать на работу только тех, кто способен окупить минимальную зарплату. Причем, в отличие от водки, речь идет не только о собственно качестве работника, но и про другие условия – конъюнктуру рынка, место. Поэтому среди тех, кто получал меньше минималку, те, кто останутся работать, – будут получать больше (но и будут иметь больше нагрузка), а другие – потеряют работу вообще, а следовательно, еще больше обеднеют. Поэтому – и это подтверждают эмпирические исследования – повышение минимальной зарплаты не уменьшает, а увеличивает бедность. И в этом части наших людей придется, к сожалению, убедиться – особенно тем, кто работает в малом бизнесе в депрессивных регионах.

 

Так, опережаю Ваш вопрос – у нас подобные вещи, к счастью, в основном не работали, потому что вместо увольнять работника его просто переводили «в тень».

 

— Собственно.

 

—Плохое решение, но все же лучше, чем безработица. Но сейчас правительство может обнаружить глупую рвение и начать массово проверять малый бизнес, чтобы что-нибудь предупредить эту реакцию предпринимателей и собрать-таки вожделенный ЕСВ [единый социальный взнос]. Вот тогда уже будет действительно не до шуток. А именно так настроены господа Насиров, Рева и Розенко – для первого это как раз способ торпедировать реформу налоговой службы, внесенную сейчас Рады, и обеспечить своих подчиненных неиссякаемым корытом на долгие годы.

 

Во-вторых, одна из самых вредных иллюзий – «фискальная» – заключается в том, что люди наделяют государство сверхъестественной способностью создавать блага ниоткуда, из «волшебной шкатулки». Поэтому повышение зарплат бюджетникам они видят, а вот расходы на них – нет. А впрочем правительство (к счастью, ибо было бы еще хуже) не закладывает ни дополнительной эмиссии, ни каких дополнительных кредитов – все планируется собрать в других местах, прежде всего за счет принудительной детенизации. Поэтому те, кто сегодня платит минималку, а остальное «в конверте», со следующего года мусимуть удвоить первую часть, а с ней и налоговые платежи с зарплаты. И далеко не всегда эти увеличенные платежи предприятие извлечет из собственного кармана, как ожидают чиновники; на самом деле распределение дополнительных расходов будет определяться относительной переговорной силой сторон. Если предприниматель заинтересован в работнике и к тому же есть ресурсы – он возьмет все на себя. Если же ресурсов мало и/или таких работников – полная улица, то работник вынужден будет согласиться на меньшее. К тому же часть людей, которые получали субсидии обманом, притворяясь, что они якобы получают только минимальную зарплату или чуть больше, – потеряют на них право. Итак, детенизация – это в определенной степени верно, а борьба с мошенничеством в получении субсидий – еще лучше, но «простые люди» от этого ничего не выигрывают, а часто и потеряют.

 

Наконец, в-третьих. Вы правильно подметили, что у нас инфляцией двигают преимущественно ожидания. Они настолько сильны, что всякие кейнсианские методы «разогрева» разогревают инфляцию гораздо быстрее, чем деньги в реальности доходят до рынка – и, собственно, поэтому такие методы у нас неприменимы вообще. Вот и здесь ожидания уже сработали – хотя дополнительных денег не предвидится вообще! И от этого уже пострадали все, в первую очередь, пенсионеры и другие люди с фиксированным доходом, которых гораздо больше, чем тех бюджетников, которые получат повышение.

 

Поэтому народ должен в очередной раз научиться на собственном печальном опыте, что популизм – это плохо и что никто не повысит людям зарплату «росчерком пера», а для этого надо работать и давать развиваться бизнесу, чтобы предприниматели конкурировали за работников. Но беда в том, что люди же сами себя не обвинят – они возмутятся на правительство. Виновными будут депутаты, премьер, Президент — все, только не они сами. Ну, в конце концов, здесь они будут в чем-то правы… Чем это может закончиться – даже страшно представлять. Хотя несмотря на все свои недостатки сама по себе идея с МЗП3200 с точки зрения макроэкономики не является катастрофической.

 

— То есть Вы видите свет в нашем туннеле?

 

— Как не странно после всего сказанного выше – да, вижу! Потому пусть там как, но имеем впервые в истории Украины ситуацию, когда реформы – причем настоящие! – продолжаются, несмотря на то что уже нет ни фискального кризиса, ни спада в экономике.

 

Ранее правительство начинал что-то делать только когда жареный петух клюнет – именно поэтому, в частности, «нулевые» стали «потерянным десятилетием» для реформ. Прошлой осенью было опасение, что и в этот раз произойдет именно так: реформы остановятся или даже будут обращены против народа, как налоговая псевдореформа от Макеевой и Яресько. Но сейчас имеем ситуацию, которая продолжает динамично развиваться. Частично – потому, что есть давление гражданского общества: наконец в Украине появилась социальная группа, которая активно продвигает реформы. Частично – благодаря наличию Ассоциации с ЕС и в целом росту геополитической роли Украины, ведь сохраняется заинтересованность многих международных игроков в успешном продолжении наших реформ. Не в последнюю очередь – благодаря амбициям наших политиков, которым, несмотря на все очевидные недостатки все же не безразлично, с каким имиджем войти в Историю. А главное – потому что сейчас у украинской нации есть сильный стимул модернизироваться: альтернативой является гибель в медвежих объятиях незваных «братанов». Вопрос главным образом в том, удастся ли нам наладить систему так, чтобы рычаги влияния в политике и экономике получали именно те, кто способен адекватно реагировать на этот вызов; сформировать соответствующие структуры, институты… Впрочем, это, собственно, и есть модернизация, или не так?

 

Разговаривал Орест Друль

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика