Новостная лента

Красный Ясько

02.04.2016

 

И.

 

Я никогда не любил Яська. Но одно мне в нем нравилось: умел бить. Остальные — это піячина. Жизни (он говорил) пса стоит, а если и стоит чего-то, то не больше, как бутылку водки и немного драки.

 

Он сам не был силен. Мышцы у него были узкие. Между ногами, когда государств их вместе, могла проскочить собака. На груди можно было замесить тесто. Руки были длинные, полные жиляків и ґузоватих, тяжелых, как олово мышц. Это кажется одно, что заслуживало внимания. Миршава чуприна вечно торчала в горы, а маленькие глаза, как у крілика, никогда не переставали быть красные. Между своими называли его »Красный Ясько«.| Он по этой причине не злился, а даже был горд. Ибо надо знать, что между нашей братией, каждый имел второе фамилию, что, очевидно, приносило своего рода честь.

 

Тот Красный Ясько был странный человек. Пьян муссов всегда совершить драку. А что пьян был почти каждый день, то этому уже никто не удивлялся. По трезвом снова раздумывая никогда не мог дарить себе, что »оно могло быть лучше«…

 

Я с ним не любил встречаться, ни идти по улице. Я не знаю — но он мне не нравился. В общем не нравился. Разве это странное? Конечно, когда при конце труда відкликували »файрант«, я собирался быстро и хотя мы жили при одной улице, я шел сам.

 

Это были хорошие времена. На каждой улице восстанавливали несколько камяницам, строили новые, подтягивали новые этажи. Рабочие, как мы все имели занятие. Деньги, полученные в субботу, могли совсем хорошо хватает на месяц. Но, как говорится: легко пришло, легко и ушло. А в Красного Яська еще легче. По трезвому, по пяному, он умел быть весел. Помню, однажды, стоя при мне на руштованні, сказал: »Как человек не гукне кого в морду, то не знает, что живет между людьми — а как не випє, то не знает, как выглядит мир«. На каждое явление он имел свое мнение, а на каждое наблюдение особое слово. Просто: он был, как говорится, »свой варіят«.

 

Очевидно, никогда не хватило желающих к компании. Столик, за которым сидел Ясько, был полный рук и зачервонілих лиц. Тем более, как все, что было на столе и в желудках, платил сам Ясько. С каждым был на »ты« и каждом имел право сесть на маму и нарушить фамилию. Кому это неподобалося, мог возмущаться и искать зацепки. А это было очень легко. Мог даже Яська набить, но это не было доказательством, что он при этом стоял на легальных и считал удары. Потом могли снова спокойно пить пиво и даже целоваться. В конце концов, это не было ничего удивительного и никто, кто, даже половину своего жизни провел в кабаке, или под кабаком, этому не удивлялся.

 

С Яськом я пил только два раза. (Конечно, как я чувствовал жажду, старался идти, там, где знал, что его не будет). Раз на Каналовій у Феликса, где он самому Феликсу кружкой переломил нос — а второй раз на Дворецкой в Дзьобатого. О том я хочу рассказать. Там, собственно, Ясько устроил со мной самую большую драку, которую когда-либо кто из нас запомнил — вместе с ее последствиями.

 

II.

 

Это было так: в тот день была суббота и мы все получили выплату. Нас было около тридцати люда и поэтому мы поделились на две группы. Кто с кем хотел. Одни шли к Феликсу, а вторые к Дзьобатого. Ясько шел до Феликса, поэтому я пошел к Дзьобатого, тимбільше, что в том времени я немного підмахувався в кельнерці Марти.

 

Я имею сильную голову и поэтому, хоть выпил всех больше всего, держался совершенно поправимо. Мог даже различить, который час. А час был полпервого ночью. Кажется, от чрезмерного курення папіросок немилосердно царапало меня в горле. И я был сердит. За зубами каждый раз собиралось много слюны. Даже кто-то остроумный сказал, чтобы я перестал плевать, ибо мало правдоподобным, чтобы между приявними кто умел плавать. А за несчастье не трудно. Теперь могу сказать, что где был скверную шутку, но тогда все смеялись и я говорил дать пиво.

 

Потом пришел Ясько. Сказал, еще пришлось дать в Феликса одному в зубы и поэтому пришел. Мог остаться, но не было нужно, ибо то, что получил, пошел домой. Того, что он говорил, я не слушал. Меня страшно пекло в горле. Все время я молчал, осторожно відкашлював слюну и попивал пиво.

 

Но Ясько уже был пьян. Ему это не нравилось. Соображаю, что он сказал первый:

 

— Открой рот, потому что язык зубами відкусиш.

 

Я его послушал. Открыл, выпил глоток пива и закрыл снова. Все смеялись, даже Дзюбатый, что переходил у нас, тряс обвисшим брюхом и порскав смехом.

 

Ясько погладил меня по голове.

 

— Бедный, наверное мама умерла…

 

Я сплюнул ему через рамя.

 

— Да, поэтому тринадцать лет.

 

Все снова смеялись. Мне самому было смешно и я даже легко скривил губы. Ясько скривил также.

 

Я видел, что его красные глаза стали еще более красными. Но это было мне безразлично. Чтобы Ясько мог до меня браться с руками, я не думал. Однако у него это было постановлено. Он говорил дальше:

 

— Может бы ты закрыл себе снова морду?

 

Я наклонился к его пива.

 

— Не могу, потому перекушу себе язык.

 

Ясько ладонью отодвинул стакан.

 

— То я тебе помогу.

 

Я этого не ожидал. Под черепом зателінькало мне много колокольчиков и что-то приглушенно загуділо. Между глазами я почувствовал болезненный оттиск четырех чиколодків. Голова моя была под соседним столом и я не мог подняться. Через несколько минут меня снова посадили на мое место. Я клонился на все стороны и не мог найти Яська. Затем увидел. Сидел, как первое и смотрел на меня. Я вспомнил, что должен ему отдать. Мне никто не перешкаджав. Я медленно взял полную до половины бутылку монопольки и бросил Яськові в лоб. Как Ясько нашелся на досках, я не видел — знаю только, что бутылка не сбилась, потому что я после допивал из нее остатки водки.

 

Дзьобатий хотел нас конечно согласовать, но он был глуп. Мы не нуждались посредников. Кто-то из моих товарищей ударил его в живот и сделал нам место. Но, видимо, я был больше пьян от Яська. Каждый мой удар падал в пустоту, или в такое место, в которое я даже не думал мерить. В приложении ноги плелись между перевернутыми креслами и я каждый раз обивал себе кости и колени. Ясько был удобней. Несколькими наворотами мацнув меня по зубам, а я почувствовал между зубами харамулю соленой и теплой крови.

 

Остальные общества делала то же самое. Сначала взялись Дзьобатого, а когда за ним обстало нескольких посторонних, оставили его собственной судьбе и завернули к нам. Кто-то потушил свет и в целом коршмі стало темно, как в желудке после черного кофе. Не хватало еще только тарахкотіння скоропостижности. Целая и большая драка длилась только несколько минут. Следовательно надбігло нескольких полицейских и старались завести порядок и покой. Это им удавалось немного, немного нет.

 

Потому, как хлопотали возле меня, то Ясько делал бучу и старался конечно меня достичь. Как снова его держали между собой, то я поддерживал в себе воинственное настроение и не мог понять, что это уже конец. Нам обоим помогал Дзьобатий и остальные кумпанів. Одни были за мной, вторые с Яськом.

 

В три часа над раном дело сработались. Я с Яськом, сціплені вместе стальным ланцюшком, пошли на комісаріят. Рядом, придержуючи нас под руки, шли полицейские, несколько шагов сзади, галдя и махая руками — общество.

 

III.

 

Я не мог этого Яськові дарить. Первое потому, что на комісаріяті просидел целую неделю, — вторых потому, что Ясько таки избил меня больше, чем я его. Однако за возможность, чтобы відплатитися, не было трудно. В ближайшую субботу это произошло. Это не была драка. Столы и кресла стояли на своих местах, только одно кресло, на котором сидел Ясько, перевернулось и то вместе с ним.

 

Печную от начала. Ясько хотел со мной перепроситися. Я не хотел. Я был дипльомат и конечно хотел відплатитися. Мы пошли под »Две груши« (Сосновая 8)

 

значит: Ясько, я и еще нескольких. Ясько говорил, дать пиво и мы выпили. Но оно мне не понравилось. Я пил пиво и смотрел на Яська. Он должен был это заметить, ибо говорил дать еще одно пиво. Это не значило, чтобы он был трус. Он хотел лишь перепроситися. Наконец, это уже так у каждого истинного мочиморди. Сегодня я себя не понимаю — и то, что я тогда сделал, было свинством. В минуте, когда Ясько прижал губы к стеклу, наклонил голову, и допивал пиво, я со всей силы отвореним пястуком ударил в дно бокала. Гальба, протинаючи оба лица, всадилась Яськові по самые уши. Ясько даже не крикнул. Розложив руки и спину, враз с креслом рухнул на пол. Это был конец. Никто до этого не мішався. Я спокойно заплатил за себя и еще спокойнее вышел. В понедельник к труду Ясько не пришел, сказали мне, что лежит в лечебницы. Кроме этого сказали, что за мной спрашивает полиция.

 

IV.

 

От этого времени прошло четыре года. Ясько целый месяц ходил с позавязуваним писком, а я иза тяжелое повреждение тела, просидел год в келье. Правда, Ясько старался это »затушевать«, но это ничего не помогло. Свое я должен был отсидеть.

 

Теперь мы с Яськом два приятеля. Странно. Но так есть. Такая дружба самая правдивая. Не вихухана в оранжерії, а на улице, в ежедневных хлопотах и соперничестве. Тогда человек какой есть — такой есть. И поэтому мы теперь вместе.

 

И видержимо. Работы нет — и мы в лете целыми днями перележуємо за городом или во время торга нишпоримо по рынку. В зиме сидим на бараках. Ясько на каждой щеке две красные близни. Время, как нам соберется на охоту, вспоминаем добрые времена, а Ясько говорит:

 

— Но, что не говори, было хорошо!

 

Тогда я притакую :

 

— И будет снова! Нет?

 

Я снова притакую и мы смеемся. Смеемся так, как четыре года назад. Потому что мы приятели. Искренние приятели.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика