Новостная лента

Легла не проклятая, встала не мята

17.09.2015

Кристина Лукащук. Любовь практическая. Черновцы: Книги-ХХІ, 2016. 144 с.

Влюбляешься в семнадцать, и это звучит как «Эй! Наконец-то!». Влюбляешься в тридцать пять – и это уже: «Незадача! Опять!». Диссонансы и асонанси идентичных сообщений о какое-то такое себе первое «хочу» и кільканадцяте «нельзя». В разнице между этими двумя практиками – «наконец» и «снова» – пролегает, в частности, граница между жанровым любовным романом и романом о любви. А на уровне содержания между «эй» и «беда» проявляется глобальная дилемма: партнерство равных и любовные отношения кажутся взаимоисключающими… Кристина Лукащук написала роман о любви. И ее «Любовь практическая» обосновывает принципиальное неравенство влюбленных.

Хочется все время «практическую Любовь» непродуктивно сравнивать с древнее «Курвой» Лукащук (хотя сюжет там был выразительный и динамичный). И не только потому, что оба романа – о романе, и оба говорят голосом «незаконной третьей стороны», «той женщины». И не только потому, что имеем в обоих романах дело с сознательным (предположу) развертыванием истерического сценария «я есть то, что во мне любят». Самое главное: как и курвину любовь, практическую любовь со свеженького романа Лукащук определяет страх – исключительно и только он («бояться», «страх» – самые частые слова из богатого тезаріусу рассказчицы). То есть, все как и в жизни.

Есть он и она, Кристина и Он, просто Он. Женат с «простой» женщиной, которая «мудро» восприняла супружескую измену, составив некий график посещения любовницы. Так вот, он более шести лет живет на две семьи и вряд ли что-то в этом раскладе изменит. Она разведена, имеет дочь-подростка, писательница и галерейниця – «красивая, молодая, умная, образованная». Они ездят вместе отдыхать, обмениваются звонками и смс’ками, читают книжки по рекомендации друг друга, завтракают, занимаются любовью – и он возвращается к жене. Она хочет за него замуж и не скрывает этого. Разве что не так часто демонстрирует, потому что «я почему-то, в отличие от всех нормальных женщин, (…) стараюсь уберечь тебя от этого зрелища». Ничем хорошим эта история не закончится. Ничем плохим не заканчивается тоже. Она просто не имеет финала.

Модель для сборки «практической Любви» указывает сама розповідачка. Она называет много книг, некоторые подробно рассказывает. А эту упоминает вскользь. Значит, следует присмотреться именно к ней. Это «Письмо незнакомки» Стефана Цвейга. Тот текст, который справедливо считается образцом лирической исповеди преданно влюбленной женщины. В таком виде он розповідачку «практической Любви» и интересует: как можно искренне любить несмотря на все, даже несмотря на буквальную собственное отсутствие (героиню Цвейга ее любовник не замечал вплоть до этого письма, написанного уже умершей женщиной). Из «Письма» одалживает Лукащук и прямое обращение – она все время говорит к любовнику, и этот «ты» должен ее услышать. Но Цвейгівське повествование не такое однозначное. Такова и любовная история Лукащук. Это и обвинение, и месть, в частности. Так же часто, как Кристина говорит: «Я боюсь за тебя», незнакомка говорит: «Я тебя ни в чем не обвиняю». Идентичные сообщения с прямо обратным смыслом. Их адресант – способен на действие мужчина, которого до той действия всячески побуждают. Даже не к действию, а к ценностного отклика – к любви то есть.

Любовник Кристины – богатый и успешный. О его работе мы почти не услышим. Карьеру женщины мы же видим шаг за шагом: открытие галереи, финансовые и организационные проблемы, первые выставки, конфликты с коллегами. Там есть один красивый и показательный момент; она просит встретить художника, сама не успевает, он отвечает: ты просила в твои дела не вмешиваться. Но даже не прямые материально-денежные элементы, а именно те заимствованы у Цвейга косвенные обвинения разрушают изнутри мысль, которую все время нам талдычит розповідачка. Мнение о том, что женщина и мужчина взаимодополняют друг друга в своей разногласия. Там, где у мужчины – витальная активность, у женщины… Стоп. А что у женщин Лукащук на этом месте? Какой-то ложный слепок той самой формально отсутствующей в ее активности мужчин: маскарад женственности, истерическая страсть.

Завершает книжку (вместо невозможного финала истории об адюльтерах) сюжет о супругах бабы и деда. Старость здесь является знаком приобретенной мудрости, традиционно. Бабушка – уже давно вдова, вспоминает, что самым печальным днем его жизни был тот, когда умер муж. И далее комментарий Кристины, который «закрывает» книжку: «как Будто хочет оставить его, хоть и давно покойного, только для себя. И ей безразлично, что все, что происходило дальше, я знаю много больше – со слов матери. Знаю о его разгульном характере, о его батярність, о неудержимые поиски удовольствия телесного. О это баба никогда не расскажет. И не потому, что недавно отошла в мир иной, а потому, что это откровение ее жизни. Она, пожалуй, первой в нашей семье научилась… любить».

Есть в биографическом женском писании такая стала «фишка»: говорить за себя голосом Другой. Говорится в этом финале не о бабе, ясно. И даже не о Кристине. Подсказкой здесь будет и дед-предатель, и те проговорены ранее «простота и мудрость», которыми наделена жена Христининого любовника. Нам наконец рассказывают историю той преданной женщины, которая вдруг оказывается частью этой наученной любить семьи – и вдруг: правдивую историю самой Кристины. Когда-то она обещала любовнику, не будет писать о его жене; она сдержала обещания.

Любовные отношения естественно вызывают страх: страшно потерять того, кто тебя любит; страшно, что не полюбит взаимно тот, кого ты любишь; страшно узнавать новое о человеке. Христинин страх в отношениях с женатым любовником – это то временное состояние (шесть лет, скажете – шесть лет, соглашусь), когда сознательно уничтожаешь существующее до тех пор восприятие себя. Становишься «по требованию» чем-то неопределенным, но реально существующим в сознании другого человека. Ей действительно есть чего так отчаянно бояться.

«Любовь практическая» – роман о любви, так. Но составляет его любовная история совсем не та, о которой я рассказала. Есть другая, не так щедро подсвеченная розповідачкою – такой себе контражур, а она здесь – главная.

Был одноклассник, ее первый любовник. Была сильная страсть и зависимость. Он шел и возвращался, чтобы пожаловаться на свою неудавшуюся жизнь и – когда невнимательно слушает – зацідити в рожу. «Если бы между вами ничего не было, то он бы не посмел тебя обидеть», – констатирует нынешний любовник. «Меня больше никто не бьет, не избивает и не насилует», – по ходу замечает розповідачка. Природа такой зависимости становится очевидной, когда розповідачка взрыво реагирует на чей-то аборт. Она имеет такой же травматический опыт – юношеского принудительного аборта. После того, как происходит это на самом деле клиническая истерика, происходит и встреча с бывшим любовью: теперь можно спокойно с прошлым попрощаться. Она говорит: абортировала его из своей жизни; правильно подобранные слова… Вот кому на самом деле писала Кристина свое «письмо незнакомки».

Относительно любовных писем всегда главенствует вопрос, кому они адресованы по сути. В основном, ответ будет такая же, как и в романе Лукащук: самому себе. «Любовь практическая» предстает таким себе немножко наивным перформансом. Я даже аналогию этому роману вижу в практиках художественного перформанса. И не без того, что разбираюсь в современном искусстве автор этой аналогии сознательная. Софи Каль обнародовала как-то любовного письма, которого ее тогдашний любовник написал другой женщине. Художница тот текст слегка откорректировала: вычеркнула имя соперницы и написала собственно. Она не присвоила себе чужое любовное послание, она его переадресовала себе. Так сделана и «Любовь практическая» – как перехвачен чужой взгляд в «любви с первого взгляда». И тут сцена, где Кристина флиртует в баре с незнакомцем, которого больше не увидит и намерений таких не имеет, но отчаянно просит: підсядь ко мне прямо сейчас! Или еще одна: к женщине пристают на улице: «Відсосеш?». Она смеется и уходит, фиксируя свое возбуждение. Эти сцены становятся ключом к ее драматических тогдашних и нынешних инерционных (несчастных?) отношений. Время собирать разбросанные камни.

Я рассказала про эту историю с одноклассником по хронологии. В книжке так: последняя встреча предшествует упоминании об аборте, пощечина – воспоминания про первый , все такое. Упоминания о «непрактичную» любовь разбросаны по роману, и надо собирать их самостоятельно, потому что «когда все правильно, то мы этого не замечаем». Полностью история об однокласснике прозвучит где-то в середине романа. А вот когда эта, предыдущая история уже рассказана, то и текущая перестает интересовать – даже розповідачку. Тут же начинаются какие-то случайные фрагменты с организацией художественной выставки, фельетон о неудачном посещении книжной презентации, отзывы о прочитанных книгах. Себя заговаривают, нас заговаривают. Что еще делать? Главная же тема раскрыта… Чего мы не должны заметить?

Любовная история с женатым мужчиной и травматическая юношеская любовь друг к другу должны составить шкалу оценки, дать точку отсчета. И этого не происходит. Любовная жизнь не отличается от просто жизни – такое же хаотичное. Истории двух Христининих влюбленностей в одно целое не сочетается. Зато есть тоска по тому, что все предпочитает иметь начало и конец, что нынешние отношения можно решить, поняв «сценарии» предыдущих. Кажется, потому что иначе с прошлым и не справиться. Но в ее книге, как и в ее любовной жизни, нет «начала – середины – конца», нечего тут им и быть. В этом смысле героини Лукащук весьма достоверные психологически.

Причудливый этот треугольник с бывшим и нынешним мужем – он, как и история адюльтера, тоже свидетельствует о страхе, сопроводительное любви. «Кто я для того, кого люблю, и чего он в действительности от меня хочет?». Суть романа Лукащук – это любовный треугольник, да, но не такой: одноклассник – Кристина – женатый любовник, а такой: Кристина – какой-то-человек – Кристина. Любовь практическая же здесь – это как практическая магия: конкретное преобразование. Лукащук написала роман о любви-метанойю; о радикальную трансформацию человека. И сколько их таких, радикальных и практических, на нашу долю выпадает?.. Незадача! Опять!

Вернусь к сравнению с «Курвой» и немножко усложню задачу. Почему в «практической Любви» нет легкости и непринужденности раннего романа Лукащук?

Перед автором самопроизвольно встал труднее, чем предыдущее задание: написать роман о любовных отношениях, в которых отсутствует вторая сторона, даже потенциально отсутствует. Возвращен взгляд, который естественно и угодно, вызывает взаимное увлечение, является источником оценивания, следовательно, вины и ужаса. Вот было в «Курві»: красивая молодая женщина разглядывает в зеркале свое тело и увлеченно ласкает его. Вот в «практической Любви»: та же сцена заканчивается не мастурбацией, а сожалением – почему никто не видит, какая я сейчас красивая?! Вот есть в «Курві» откровенные и искренние сцены: партнеры наслаждаются друг другом, своими телами и своей любовью. После таких сцен в «практической Любви» вынырнет какой-то беглый персонаж, который упрекнет писательницы: не слишком раскрепощенная она случайно в описаниях постельных сцен?! Женское круг «Курвы» здесь, в «Любви», тоже анігільоване. Есть дочь, общение с которой сводится к разговору, стоит ли терять девственность с нелюбимым. То есть, она просто слушательница, которой можно до конца рассказать историю с одноклассником. Есть бабушка, которая суммирует личностные поиски Кристины – кривое зеркало. Есть мать, о которой мы ничего не слышим, и есть та, кто здесь вместо матери – подруга, которая умирает от рака, и Кристина бессильна с ней говорить через сожаление и страх… «Любовь практическая» – роман о том, как написать роман о любви. Точнее, о неспособности это сделать под взглядом чужаков, этой любви несознательных.

Роман-превращения любви на удушающее одиночество. Практическое пособие.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика