Новостная лента

Любовь и смежных недуга

11.04.2016

Габриэль Гарсия Маркес. Любовь во время холеры. Перевод с испанского Виктора Шовкуна. – Харьков: «Фолио», 2016. – 476 с.

 

В «Любви во время холеры» режутся и стреляют существенно меньше, чем в таких эпохальных произведениях Маркеса, как «Сто лет одиночества» и «Полковнику никто не пишет». В этом романе, первом по тому, как к писателю пришло мировое признание, война – неизбегаемое бедствие, вроде наводнений, землетрясений и других стихий природы, на которые человек имеет ограниченное влияние. Герои живут с войной, как со своими болячками, а с болячками, словно те – часть их сущности, их биометрический паспорт, и любовь – найнепозбувніша и привлекательная из них.

 

 

Это заколдованный плетение предложения – стоит выхватить из него какой-нибудь фрагмент, как он теряет блеск и начинает звучать банально, порой – до смешного зужито. Однако, достаточно вернуть его на место, как он возрождается в искрении и переливах. На такое способен разве что Маркес. Такое надо читать, не задумываясь, без оглядки назад, без сравнений и отношений на пробу, словно слушаешь музыку, не думая о нотах, иначе оно рассыплется в труху.

 

Ничто не способно исцелить – ни смерть, ни время, разве вечное курсирования на пароходе под флагом неприкасаемых. Это сказка, в которой любовь:

– разновидность опьянения, после которого наступает отрезвление, однако не обязательно;

– вспыхивает с ошибочного диагноза;

– имеет тысячу различных симптомов, один из них – штрикання ножом под ребра (в основном – образное, реже – дословное);

– это «все, что они делают голыми»;

– вроде «сумасшедшего из дурдома»;

– порождает заговор телеграфистов карибского побережья;

– убирает сотни подобий в ожидании на ту единственную, настоящую;

– по-настоящему начинается с поцелуя;

– преодолевает расстояния (образно и буквально);

– побуждает влюбленного поднять со дна моря ґалеон с сокровищами;

– то, что бесплатное, при условии, если оно не стоит жизни;

– может приобретать таких неожиданных проявлений, как переписка с самим собой;

– полна страха, что «перережут горло или устроят публичный скандал»;

– убирает различных подобий – то слащавой (аромат) розы, то не менее сентиментальной, как книжечка любовной лирики по два сентаво, то послание, привязанного к голубя, то стрелы над лобком, направленной вниз и выполненной красной краской, как и сопроводительная надпись: «Там дом моего счастья»;

– делит человечество на две одинаково безнадежные половины: «тех, кто трахається, и тех, кто не трахається».

Это сказка,

– где любовь – ошибка, от вероятных последствий которой спасают «два церберы и одна санитарка из дурдома Святой Пастырки»;

– где любовное письмо начинается словами «Ласковая госпожа», не выглядя при этом старомодным;

– где влюблена спрашивает разрешения пойти на танцы;

где от любви, бывает, веет жутким очарованием;

– где семидесятилетний дедушка находит утешение в усамітненнях с ученицей интерната, все еще ожидая любовь своей жизни;

– где женщина и мужчина (и это в Маркеса!) могут стать друзьями, как Флорентино Ариса и Леона Кассіані;

– где героиня причину тоски ищет в вещах, что окружают ее, думая избавиться ее вместе с ними;

– где иногда выгодно быть сторонником либералов, иногда же – консерваторов, а бывает, что единственное спасение – признать себя за испанского подданного;

– где пароход – единственное средство передвижения в силу ситуации влюбленности;

– где шекспировский «быть или не быть» приобретает драматизма довольно отличного плана: «конец или жизнь» (хотя может, отличного только на первый взгляд).

 

Любви, как его описывает Маркес, – не менее заразное, чем холера. И не менее заразное, чем любовь и холера вместе, писание этого колумбийца, который, если не считать юношеских попыток, стартовал в литературу со Швайцарії, а реализовал себя в Мексике. Оно не смерть, она – жизнь, ибо даже смерть в «Любви во время холеры» – форма жизни, и этим Маркес в корне отличается от какого-нибудь Густава фон Ашенбаха на венецианском Лидо.

 

 

Историю новейшей словесности можно – в желании избежать хронического позитивизма, свойственного, за исключением французов, не всем национальным літературознавствам, – можно пропустить сквозь «призму Маркеса». «Наличие мыла в ванной как синдром подражательной литературе» или что-то вроде этого. Едва чтобы кто-то описал любовь так, как Маркес. Иначе – да. Так – нет. Через мыло в художественной лазничці Маркеса могут поссориться лишь созданные им самим любовники. Как, впрочем, и им воспользоваться. И только оно может так держать повествование и естественно в ней быть в наличии.

 

Конечно, Европа. Это – эталон. Европа в романах колумбийца, которому приписывают изобретение магическому реализму, – мерило всего: от глубины чувств к стилю и стильности мебели. Европа – такая форма ностальґії, когда уже не стямлюєшся, что ностальґуєш за болью, который от продолжительности стал безумно невыносимо сладким, как старая, до остальных не вылечена, а вполне вероятно – и не излечимая рана. Протагонисты Маркеса слушают Моцарта и читают «На Западном фронте без перемен». В Европу отправляются за хорошее образование в равной степени, как и в брачное путешествие. И это тот случай, когда героям (да и самому Маркесові) кажется, что болеть – это хорошо. Это самое приятное состояние. И возможно, единственный, когда чувствуешь себя в полноте космического вибрирование. Постколониальная тоска – она говорит в именах. В именах героев и вещей, что их окружают.

 

И музыка. Музыковеды и исследователи литературы любят искать в художественном вещании, узнавать в его тональности и звучании музыкальные структуры, партитуры ґрандіозних композиций. И если оно так и есть, то Маркес – первый из первых прозаиков, на котором оно исполняется. Это не письмо, это – музыка. Поблагодарим за ее украинское звучание Шовкунові – в него можно наткнуться на слова, что не обязательно будут соответствовать нашим вкусам, но именно благодаря ему эта музыка звучит на украинском без всякого спіткання, без тени фальши, без тени подозрения – от первого предложения и до самого конца. И это тот чудесный случай, когда между інтрепретатором музыки и интерпретатором художественного произведения можно смело поставить знак «равно».

 

И этот диалог, которым завершается без малого п’ятсотсторінкова сказка, – лучший из фирменных эффектных (а в этот раз еще и эффективных) диалогов Маркеса, состоящие обычно из нескольких реплик (способ писания, противоположный тому, который мы знаем в Хемингуэе, мастера диалогической речи par excellence) и один из моих любимых в мировой литературе:

 

– И сколько же мы, к черту, сможем так плавать туда-сюда? – спросил он.

Ответ на этот вопрос Флорентино Ариса держал наготове уже пятьдесят три года, шесть месяцев и одиннадцать дней и ровно столько же ночей.

– Всю жизнь, – сказал он.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика