Новостная лента

Михаил Балог: Искусство – это всегда здесь

05.02.2016

В львовском, или, скорее, западноукраинском культурном пространстве фигура Михаила Балога узнаваема и актуальна. С ним встречаемся в филармонии во время фестивалей «Jazz Bez», в Доминиканском соборе – в авторском электронном проекте «MANU», на сцене театра Курбаса или просто на набережной в Ужгороде. Михаил имеет много проектов и так же много планов на будущее.

После двух лет преподавания в музыкальной школе родного Мукачева он осознал, что просто тратит свое время и время детей на воспроизведение старых шаблонов образования, которые больше не мотивируют к творчеству в процессе обучения. С тех пор одной из фокусных стратегических проблем для него есть музыкальное образование в Украине…

В разговоре с Ириной Шимон саксофонист поделился собственными соображениями по поводу несовершенства национальной музыкальной педагогики, а также тем, что искусство – это никогда там, но всегда здесь.

 

 

– Раньше ты писал о проблемах нашей системы музыкального образования. Почему тебя, успешного современного музыканта с концертами чуть ли не по всему миру, заинтересовал этот вопрос?

– Я реализую себя в разных проектах: и как электронный музыкант, и как джазовый. Имея академическое образование, слушаю довольно много разножанровой музыки, однако я пришел к тому, что «sharingthings» – является тем важнейшим, что каждый из художников может дать обществу. Когда ты делишься тем, чем живешь – это меняет пространство вокруг тебя, меняет и структурирует знания в тебе самом. К занятиям с детьми (речь идет о месячный курс «Music for Kids» для детей в возрасте 10-12 лет) я никогда бы не знал, как сильно это повлияет на меня лично. Объясняя что-то детям, которые порой задают очень неудобные вопросы, на самом деле переосмысливаешь и просматриваешь все свои убеждения. Поэтому это очень полезно в первую очередь для художников.

Лучшее сотрудничество с детьми возникла, когда меня заинтересовало, что же для них музыка? У меня было два вопроса: идти от четкой методологии, быть живым, чувствовать, что им нужно и давать не просто знания, а знания практические. На первом занятии я понял, что все они играют в компьютерные игры, а в некоторых играх есть очень мощные саундтреки, не только электронной музыки, саундтреки с симфоническими оркестрами, хорами, эпической музыкой. Так я сделал музыкальную викторину – как в музыкальной школе, но с саундтреками к играм. И они угадывали, что это. Это было невероятно. Они почувствовали азарт! Потом мы пытались вместе писать музыку к видеоряду.

Работа в музыкальном образовании, с современными детьми, натолкнула меня на мысль, что музыкальные школы на данный момент уже не являются музыкальными школами. Те образовательные учреждения, которые функционируют в государстве – это, де-факто, школы академической музыки. Называть их следует именно так. Они не могут называться музыкальными школами, потому что там музыки как целостного культурного феномена не изучают, а изучают исключительно одну традицию – академическую музыку. Соответственно, ребенок, который попадает «на музыку» и ей не нравится академическая традиция (часто поданная через педагогические приемы в советском стиле) потом выходит с пониманием, что она не любит музыку. Но может случиться, что за фразой «не люблю музыку», скрывается нечто другое – современный ребенок не воспринимает этот подход. Сейчас речь идет о том, что стоит назвать музыкальные школы – школами академической музыки и расширить понимание музыки как явления. Это произойдет, если рядом будут приниматься школы академической музыки, например, со школами джаза. И все они будут иметь одинаковое право называться при том классическими. Потому классическим может быть «The Beatles» – это тоже классика, джазовые музыканты часто говорят о «классику джаза»…

 

– Как, по Твоему мнению, должна измениться методология преподавания музыки, чтобы соответствовать современным стандартам овладения музыкой?
– У нас в музыкальных школах все еще идут от теории к практике. Однако, благодаря электронике, различным ґаджетам, мы уже можем уйти от практики к теории. Допустим, я даю ребенку устройство, сэмплер, где записаны 64 звуки, и ребенок, который не имеет понятия, что такое тональность, эмпирическим методом пробует построить музыкальную композицию. А когда ей не хватает какого-то знания или навыки, она обращается ко мне за помощью. Это совсем другой подход.

Я занимаюсь и играю, и я действительно до сих пор не могу понять, почему у нас идет обучение стилям, а не собственно музыке? В чем вопрос: джазовые музыканты особенно любят употреблять термин «jazz is a language», то есть, речь идет о том, что это язык, которому нужно учиться, лексикон, который надо осваивать и развивать. Проводя параллели, джаз, допустим, это английский язык, рок – например, немецкая электронная музыка – японская академическая музыка – французская, у меня возникает вопрос: имеет ли значение, на каком языке я говорю, на самом деле единственное значение имеет то, о чем я говорю? То есть, сам контекст является важным, для этого может быть использована любая речь.

 

– Здесь вопрос твоей цели: сказать, сказать так, чтобы тебя услышали?
– Зависит, к кому ты обращаешься. Речь идет о том, что мы сконцентрировали свое внимание на відточенні мастерства лексикона, вместо того, чтобы думать о контексте сказанного, о сути. Можно языком академизма говорить о каких-то бздуры, а можно в драм-энд-бейсе говорить о таких вещах, которые гораздо глубже за вальсы Штрауса. У нас люди почему-то думают, что если это академическая музыка, то речь идет о высокие идеи, но это не так. Например, музыку Штрауса и музыку Баха, как на меня, нельзя ровнять. Я вижу проблему образования, особенно детей, в том, что их сразу интегрируют в определенную традицию академизма. Тогда, когда они еще совсем не ориентируются в этом – им подают это как єдиноможливе, что-то правильное. Стоит также сказать о том, что в музыкальной школе, изучая академизм, до всех других стилей и направлений прослеживается порой пренебрежительное или негативное отношение. Я вспоминаю музыкальное училище, где для учителя музыкальной литературы не существовало ничего, что дальше этого пространства. И это, как по мне, неправильно, потому что опять же, когда мы говорим о языке, то язык может изучаться в среде, где она звучит. Дети, которые ходят в музыкальные школы, не слышат этого языка ни среди родителей, ни среди сверстников-одноклассников, даже многие учителя музыкальных школ не слушают эту музыку. Как они могут изучить этот язык? Это как учить латынь. Это что-то такое, чего нет вокруг.

Я думаю, что можно организовать такой процесс, где обучение музыки происходило бы через изучение тех вещей, которые присутствуют в любых стилях: музыкальная гармония, мелодика, ритмика и физические аспекты звука. Вот что самое важное. Ведь нота Ля – это 440 Гц, независимо от того, на каком инструменте она сыграна. Физические основы звука – это то, как мы слышим, воспринимаем, как строится наш аппарат. Хочется углубиться в этот процесс в занятиях по саунддизайну. Вместо того, чтобы погружать ребенка в какую-то одну традицию, ей можно дать ключи, с помощью которых она сама смогла бы разобраться в том, что ей на самом деле нравится.

 

 

– Понятно, что академическая музыка лежит в основе национальной музыкальной образования. А как насчет взрослых потребителей современной музыки? Умеет ли украинский слушатель слушать/считывать украинское современное искусство?
– Здесь проблема в том, что люди не хотят и не любят чувствовать себя дураками. Это происходит на любой нашей выставке, концерте, ивенте. В этом виноваты также художники.

Также это вопрос о общее художественное образование. Возьмем историю из моей жизни: есть какой-то человек из круга джазовых музыкантов и любителей этой музыки, и она начала слушать, как ей кажется, джаз, Kenny G (мегапопулярный саксофонист, имеет славу «попсы» джаза, но, по моему мнению, это не джаз). Это очень крутой профессиональный продукт для широкой массы. И что делают художники, когда слышат, что человек это слушает? Принимают ее в штыки, осуждают ее. Что они этим делают? Человек, которая была на пути к прослушивание инструментальной музыки, пыталась понять что – то- униженный и продолжать слушать что-то подобное она не будет. Художники уничтожили ее любое желание расти и развиваться в этом направлении. Что стоило сделать? Порадоваться за человека, который уже сделала первый шаг к чему-то новому в ее жизни и всего лишь посоветовать несколько имен: «Вот, послушай, может, тебе понравится».

 

– Как насчет роли культурных менеджеров или критиков? Именно они должны быть посредниками между художниками и потребителями культурного продукта?
– Это может резко звучать, но, по моему мнению, после совка наступила эра искусства, когда никто ничего понять не может, и это на самом деле очень отпугивает людей. Опять же, люди не хотят чувствовать себя дураками. Мы все должны задать себе вопрос: какие искусство выполняет функции, для чего оно нужно? Все объективные источники указывают на то, что музыка возникла как следствие познания мира. То есть, первобытный человек пыталась понять мир вокруг себя, слышала какие-то звуки и пыталась их повторять. Это ее рефлексия – отражение, воспроизведение мира. Поэтому искусство должно быть актуальным, иначе оно не искусство.

Когда мы говорим об искусстве, есть очень много вещей, которые меня волнуют. Мне не безразлично, когда художники пренебрежительно относятся к людям-потребителей их продукта. Тогда возникает вопрос: для чего ты это делаешь? Ты делаешь это не где-то там у себя в квартире, или в горах, ты делаешь это публично. Тогда ты или сам себя обманываешь, или ты где-то лукавиш. Ты же вышел с этим делиться с другими людьми.

Надо понимать, что кроме этого мира ничего не существует. И как ты это змалюєш, на каком языке? Мы снова возвращаемся к теме языков. Одна и та же эмоция может родить разные вещи: я напишу что-то свое, академический музыкант напишет свое. Здесь вопрос лексикона. Это есть рефлексия в любом случае.

И в отношении безразличия к людям-потребителей: когда мы говорим об искусстве, мы должны четко понимать, что (мне кажется, что не все это осознают) творческий продукт – музыкальное произведение, картина или любое другое, это только 50% работы автора. Другие 50% равноценно лежат на плечах человека, который воспринимает эту работу. Когда мы говорим об искусстве, мы забываем, что оно делается для живых существ, которые воспринимают и интерпретируют их.

В Ужгороде в одной из галерей у меня был случай, когда одна живописная работа меня просто захватила. Я долго стоял и смотрел, работа меня не отпускала. Ко мне подходит парень и говорит: «Нравится?». Он был автором картины, и случилось худшее: он начал мне объяснять, что там изображено. Все посыпалось… Я понял, что я увидел гораздо больше, чем он изобразил. Здесь вопрос №1, это восприятие. Для меня, эта составляющая и является решающей.

 

– А как тогда с концепцией «искусство ради искусства», когда автора не слишком интересует восприятие и интерпретация его произведения?
– Здесь важен контекст. Я когда шел по городу после «Недели актуального искусства», проходил улицу Дорошенко и увидел бабушку. Она просила милостыню и имела камень, по которому рисовала губной помадой. И я себе думал: ее сейчас взять, внести в тот контекст и будет нам мощный перформанс.

Любому продукту нужен зритель. Здесь очень тонкая грань. То, что я говорю, не означает, что надо идти на поводу вкусов большинства людей. Ни В коем случае. Я просто пытаюсь объяснить, что на самом деле глубокие вещи не безразличны многим людям. Задача художника и состоит в том, чтобы усовершенствовать свой лексикон настолько, чтобы любая идея стала понятной широкому кругу потребителей. Если ты говоришь про какую-то вещь, действительно глубокую, и не можешь объяснить ее на пальцах другому человеку, это говорит о том, что ты художник, который не освоил лексикон, которым это надо рассказать.

Это не исключает, конечно, многослойности восприятия идеи в соответствии с интеллектуального уровня субъекта. Нет каких-то очень сложных идей. Самые сложные вещи из физики или химии можно очень просто объяснить. Но людям выгодно иметь «тайные знания». Я верю, что любые глубокие вещи затрагивают всех и могут быть понятны каждому.

 

 

– То есть, искусство является прежде всего инструментом познания себя и мира…
– При совке было много хороших идей, но все оно было запхано куда-то в музеи, в театры. И главная проблема заключалась в том, что искусство – это никогда не здесь, это всегда где-то там: там в театре, там в филармонии… А мне говорится о том, что искусство – это здесь. И все музыкальное, визуальное, перформативное искусство подводит нас к тому, что единственным объективным искусством является искусство жить, искусство проживать жизнь осознанно.

Расскажу несколько интересных моментов, которые меня самого поразили относительно роли искусства в жизни человека. Был такой проект «Игра в нас», который творился YMCA-Львов вместе с Александрой Сорокопуд и актерами-курбасівцями. В проекте участвовала одна девушка, переселенка из Крыма, которая всегда хотела играть в театре, однако с этим у нее как-то не складывалось. И внутренне у нее было ощущение, что она проживает не свою жизнь. Сыграв с нами две или три спектакля, постоянно встречаясь на репетициях, она поняла, что это вообще не ее. И была настолько довольна и счастлива! Это, как по мне, прекрасный пример того, как искусство сделало человека счастливее.

Также эта история говорит о том, что совсем необязательно быть профессиональным музыкантом или художником… Даже если ты бизнесмен, занимаешься очень рациональными вещами, дотичність к какому художественного пространства стопроцентно тебя раскроет в бизнесе. Ты научишься мыслить креативно, непредсказуемо, потому что этому не учат в бизнес-школе. К примеру, мы с «Шоколадом» делали в Могилянке несколько таких тренингов для бизнесменов-выпускников. Мы переводили на язык музыки бизнес-проблемы. Мы, люди, которые в бизнесе вообще не ориентируемся, просто иллюстрировали какие-то вещи. Рассматривали тему лидерства: лидер давить и вести всех вперед, должен прислушиваться к коллективу и двигаться вместе со всеми? А мы – просто джазовый квартет. И я начинаю играть как саксофонист-солист, не обращая никакого внимания на всех вокруг меня. Это было агрессивно, очень четко, но музыки не состоялось. А потом я начинаю играть, но слушаю других музыкантов, мы ритмично перекликаємось, поддерживаем друг друга и это совсем другой диалог. И люди понимали без слов о чем идет речь.

 

– Вне преподаванием ты сохраняешь себя как музыкант гастролирующий…
– Стараюсь, но если честно, я вижу свои выступления в будущем как концептуальные события, что происходят только в тех местах, где мне нравится это делать, например, в Доминиканском соборе. То есть, я бы не хотел превратить музыку на способ зарабатывания денег.

 

Фото: Ирина Шимон, Олег Панов

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика