Новостная лента

Модернизация галицких евреев

12.03.2016

Изоляция, ассимиляция, образование.

 

* * *

 

Среда евреев в принципе очень специфическое. И это особенно проявилось в период «долгого XIX века», потому что их модели, их сценарии модернизации очень отличались от тех, которые были свойственны полякам и русинам.

 

Белз, фотография 1916-1917 годов

 

 

Соответственно, темой сегодняшнего выступления будет мысль о том, что двигателем изменений в их среде была внутренняя конфронтация двух мощных тенденций: тенденции к изоляции, которая была традиционной, и тенденции к ассимиляции, которая была новочасною и обусловленной внешними воздействиями. В контексте борьбы этих двух тенденций очень важное значение образования. Она выполняет здесь двойную роль. С одной стороны, она является как инструмент достижения цели, с другой стороны, – как самоцель. И, собственно, эта самоцель связана с глубоко укоренившимися в ментальность евреев идеалами, связанными собственно с культом образования, с ее святостью. Соответственно, любые изменения в той сфере так или иначе приводили к больших или меньших изменений идентичности евреев.

 

Очень коротко об источниках. Вообще, чтобы понять такой стартовый потенциал евреев на момент их вступления в модерна сутки, надо обращаться к их традиции. Их традицию передает Тора, Талмуд, Мидраш и Агада.

 

Тора – это Ветхий Завет. Талмуд – это есть разъяснение Ветхого Завета и комментарии к нему. Мидраш – это комментирование Талмуда. То есть, если Тора говорит, что делать, Талмуд говорит, как делать, Мидраш объясняет, почему это надо делать.

 

Еврейское право Галаха является, по сути, очень сложное, и я за него, честно говоря, не бралась. Я работала с Агадою. Агада – это есть объяснение еврейского права.

 

И, собственно, те источники дают нам возможность понять мировоззренческую позицию евреев-ортодоксов, которые всеми силами противились модернизации на протяжении XIX века. Так же очень важным источником являются документы кагала (иначе говоря, правлений еврейских общин).

 

На сегодняшний день я видела документы четырех. В ближайшей перспективе планирую сделать еще три. То есть, это был бы Станиславов и это был бы Перемышль (я так надеюсь). Те документы очень широкого содержания, они показывают абсолютно всю жизнь еврейской общины, соответственно, их внутренние и внешние контакты. Те источники являются тремя языками. Внутренние есть на идише (то есть, разговорной речи), они касались внутренних контактов переписки евреев. Внешние – сначала на немецком, потом на польском языке (свидетельствуют уже о переориентации). На иврите есть очень мало источников, потому что мало кто из евреев настолько хорошо его знал (они все учили этот иврит, но мало кто им пользовался в повседневной жизни, в конце концов, иврит был до этого даже не приспособлен). На иврите существовали только «Книги памяти» так называемые. Это есть два типа книг – книги «Хаим» и «Широтін». «Хаїн» – это «Книги жизни» (иначе говоря, метрика жизнь) и «Широтін» – это «Книги смерти». Кроме того, есть более широкие рамочные документы, архивные материалы, это прежде всего в фонде Министерства образования и признаний в AGANі в Варшаве. Собственно вопросом еврейского образования там посвящено два дела, но их сложно назвать делами – это такие большие подшивки, одна больше 1000 страниц, вторая – около 2000. Они также разделяются хронологически: от истоков до 1873 года и от 1873 года до 1914-го.

 

Кроме того, в Варшаве также есть в AGANі документы организации «Израильский альянс». Это была благотворительная организация, которая очень активно действовала в Галиции, и я сегодня буду о ней вспоминать.

 

 

Прессой еврейская тема, в принципе, обеспечена очень хорошо, как внешней (то есть, загальногромадською – польской и русской), так же и внутреннюю прессу они имели. Если мы говорим о 4 группы евреев, то прессы не имела только одна группа – хасиды. Евреи-асимілятори выдавали очень много чего. Они выдавали «Праздник Гамор», «Отечество», «Будущее», «Волну», «Еврейский голос», «Еврейскую газету роботнічу» и так далее. Сионисты тоже имели свои газеты. Самые популярные были «Мориах» и «Восток». Они все были на польском языке. И что удивительно: собственно, сионисты не брались издавать прессу у нас, в Галичине, на иврите, потому что, опять же, эта речь была почти не приспособлена. Соответственно, как ответ до сих асиміляторських и сіоністичних тенденций, ортодоксы начали издавать свою газету, что было для них в принципе новым и не свойственным. Так самые популярные «Інфорцплят» и «Терок». Это есть две главные газеты.

 

Характерной чертой тех газет является то, что в них евреи наиболее критиковали, больше всего нападали друг на друга. Конфликты с поляками, какие-то там отношения с русинами или с немцами отходили далеко на второй план. То есть, это уже показывает нам, что они были очень сильно сконцентрированы на собственных внутренних антагонізмах.

 

Воспоминания по себе оставляли, по крайней мере из того, что я видела, только сионисты и асимілятори. Ортодоксы, тем более хасиды в принципе не имели тенденции к написанию таких вещей.

 

Подобно было и с художественной литературой. Художественная литература в основном присуща ассимиляторами, сионистам реже.

 

Теперь, переходя непосредственно к содержанию сегодняшнего выступления, начну собственно с характеристики тех тенденций. Соответственно, первой тенденцией будет тенденция к изоляции. Изоляция в целом была нормой в жизни евреев. Она была их такой типичной моделью, типичной стратегией выживания. Причем она носила двойной характер: с одной стороны, была экзогенной, а с другой стороны – эндогенной. Ее экзогенный (то есть внешний) фактор проявляется в том, что когда евреи в XIV веке пришли в Галичину, они настолько отличались от местного населения, что в принципе в них не было шансов перестать быть чужими. Им не оставалось ничего, чем уместиться в ту социальную нишу, которая им отводилась. И ответом на такую внешнюю изоляцию стала эндогенная (то есть, внутренняя) изоляция. Она заключалась в полной консолидации, отказе от какой-либо интеграции и, соответственно, на создании такого своего микромира на основе религии, на основе традиции. Отсюда собственно происходит желание жить в больших группах, то есть, отказ от радикального рассеяния. Так начинают формироваться крупные еврейские поселения-штеттлы.

 

Так же оттуда же происходит религиозный фанатизм. Иудаизм как никакая другая религия хорош до такого замкнутого типа жизни. Это была единственная вера, которая предлагает полный социальный уклад и полную социальную иерархию.

 

Согласно тех принципов существуют такие основные признаки. Во-первых, это обесценивание физического труда и пренебрежение к людям физического труда. Второй момент – это обесценивание богатства, богатство не является какой-то стоимостью. И третий момент – это культ образования.

 

Соответственно, еврейское среду можно разделить за такими статусами. Самый низкий статус занимали те евреи, которые, как не странно, были самыми богатыми. Которые работали, входя в контакты с «гоями», то есть с христианами. Сюда входят ростовщики, корчмари, купцы и так далее. В еврейской среде их богатство отнюдь не способствовало повышению их статуса. Они якобы загрязнялись, входя в контакт с неевреями. На втором месте, немного выше от них, были евреи, которые также работали, но работали в пределах общины, то есть, мы имеем здесь шохетів (кошерных мясников), имеем здесь тукеров, людей, которые обслуживали ритуальные бани, меламедів (учителей), имеем бельферів (помощников учителя), также сюда можно отнести раввинов.

 

Наивысшее в социальной структуре находились талмід-хахами. Талмудисты (то есть, ученые Торы), люди, которые всю свою жизнь посвящают интеллектуальному развитию и таком одностороннем развитии, исключительно в религиозном отношении.

 

Что касается статуса женщины, то он определялся абсолютно статусом мужа, это у них было принципиально. Однако, какое бы место в социальной иерархии не занимал еврей-мужчина, он в любом случае должен был учиться. Это было предписано законами религии и связано с тем, что каждого еврея периодически вызывали к чтению Торы в синагоге, и представить себе такую картину (для родителей это ужас), что сына вызвали в синагоге читать Тору, а он не в состоянии прочесть. Это такая багрова позор на всю семью.

 

 

Соответственно, хотя бы какое-то образование, хотя бы на уровне чтения и воспроизведения звуков на библейском иврите обеспечить старались все. Первым этапом в образовании был хедер, то есть, начальная школа. Довольно долго она проходила, преимущественно от 8-10 лет в разных местностях, в разных традициях. В Галичине преимущественно до десяти лет она шла. Если ученик оказывался способным, то он мог продолжить свое обучение в ешиве. Это такая была уже талмудична высшая школа. После нее он имел два варианта. Если хотел зарабатывать и был свободен, мог пойти сдать раввинистический экзамен и стать раввином. Если он имел возможность, или если имел богатую жену (потому что мужчины-талмудиста полностью обеспечивала жена и ее семья), он, соответственно, выбрал этот второй путь, который был престижнее.

 

Выпускники ешивы

 

 

Кроме того, возможность непрерывно учиться была очень глубоко сакральна у сионистов. Об этом свидетельствует даже сам термин. Евреи никогда не употребляли слова «синагога». Синагога – это греческое слово и оно означает любую святыню как таковую. Евреи употребляли на идише, у нас в Галичине распространенном, слово «шуль», и причем «шуль» означало одновременно и школу, и святыню (то есть, синагогу).

 

Кроме того, представление об образовании были очень тесно связаны с представлениями о рае. Я вам даже процитирую «Талмуд»: «Иди смело и потребляй мед, потому что ты учил Тору, а она приравнивается к меду. Напейся вина с виноградника шести дней сотворения мира, потому что ты учил Тору, а она приравнивается к вину. Посередине растет дерево жизни, которое своими ветвями покрывает весь рай. В тени ветки сидят знатоки Писания и комментируют Тору. Каждый из них имеет два балдахина: один – из звезд, второй – из солнца и луны. Посередине сидит Бог и объясняет тайны Торы».

 

Причем этот приведенный отрывок показывает еще один интересный момент. Он показывает элитарный характер иудаизма. Посвятить всю свою жизнь изучению Торы, очевидно, могла позволить себе человек, который мог позволить себе не работать, то есть богатая. Иначе говоря, в раю места зарезервированы для богатых. Бедный – это априори не святой. И такая несправедливость фактически доводила до конфликтов внутренних, к конфронтации. И решением, и апогеем, в конце концов, тех антагонизмов стало появление в середине XVIII века хасидизма. Хасидизм, его появление, можно трактовать, что он однозначно был революционным, но вопрос в том, насколько он был в религиозном смысле революционным, и насколько – в социальном. Мне кажется, что он больше все-таки имел роль социальной революции.

 

 

Хасидизм категорически отрицал элитарность. Он полностью отверг любое образование. То есть, она оставалась для хасидов важной, но в том плане, что с ней надо было воевать всеми силами. Он предложил вместо этого религиозный экстаз и абсолютный авторитет цадика, такого деспотичного лидера, который устанавливает связи между человеком и Богом. И, во-первых, разделение евреев на ортодоксов и хасидов только усугубил процесс их изоляции. Потому что теперь чужие оказавшиеся среди бывших своих. Обе стороны старались подчеркнуть всеми силами свою различие между собой то Есть, хасиды – изменить, например, традиционную черную ермолку на широкий черный шляпу. Они сделали из пейсов обязательный атрибут. Они ввели те длинные черные халаты. И те евреи, которые приезжают, например, в Умани, однозначно все хасиды. Зато евреи-ортодоксы больше высмеивали хасидов. То есть, их высмеивали за их примитивизм, за их слепое подражание цадика. Даже была у них такая народная песенка, фольклор-идиш: «Аз дер ребе танц, аз дер ребе танц, танцен аль хасиде», то есть, «когда ребе танцует, танцуют все хасиды». И соответственно до того, как происходили другие действия, соответственно все повторялось, фактически их высмеивали.

 

 

В общем изоляция была для евреев вполне комфортной. И вряд ли в конце XVIII – начале XIX века они бы делали какие-то шаги, чтобы изменить такую ситуацию. Изменения скорее были связаны с внешними обстоятельствами – то есть, с разделом Польши и переходом Галиции к Австрии. Потому что в Австрии реалии были другими. В Речи Посполитой евреи, несмотря на внутреннюю градацию, в принципе непонятную для тогдашних христиан, занимали позицию отдельного состояния, которое примерно можно соотнести со статусом горожан в развитых феодальных обществах. Зато Австрия с ее новочасными веяниями, с ее желанием урегулировать общество, фактически нарушает этот статус-кво и заставляет евреев заново искать свое место в социальной иерархии.

 

То, что происходило с еврейской элитой (преимущественно элитой), лучше всего объясняет термин «ассимиляция». Появляется у нас другая тенденция. В процессе ассимиляции вырисовываются три этапа. На каждом из этих этапов создаются отдельные группы-течения, которые между собой сосуществуют, соперничают (конкурируют не только между собой, но и с традиционными средами, то есть с хасидами и ортодоксами), и в рамках их конкуренции проходят определенные сдвиги. Появляются какие-то новые явления.

 

Первый этап приходится на конец XVIII – середину XIX века (так называемая «акультурація»). В этот период в среде ортодоксов появляются первые сторонники выхода в свет. Сами себя они называли «маскілім». «Маскіл» – «тот, кто понял». Их биографии были очень типичными. Они преимущественно происходили из богатых семей, и столь богатых, которые могли позволить своим детям обучение в венской рабіністичній семинарии, которая тогда очень активно популяризировалась самой Австрией. Собственно там они впервые знакомились с идеями Гаскалы – еврейского Просвещения, суть которого сводилась к тому, что мир не враждебен в отношении евреев, что в мир надо выйти и стать вместе и (важно!) на уровне с остальными в том мире. Но стать на уровне с ними и объединиться с ними, означало солидаризироваться с «тем другим». И здесь возникает первая проблема. Оказалось, что среда «других» является неоднородным.

 

Уже первые маскілім осознавали, что в принципе перед ними есть два проекта – проект австрийский и польский проект. Польский был очевидно очень проблемным. То есть, мы имеем ностальгию за потерей государства, мы имеем этот романтизм, мечты о бунте, ничего конкретного, но, кроме того, самая большая проблема заключается в том, что польский проект не предполагает религиозного дуализма. То есть модель есть очень четкая: поляк, католик, патриот. Точка. Места для еврея (иудея тем более) нет.

 

Зато Австрия предлагала такую гораздо более привлекательную программу. У нее было государство, конкретно с которой уже можно было солідаризуватись, и, кроме того, она сама пропагандировала толерантность. И, таким образом, те маскілім, которые приезжали, важную роль здесь сыграл их собственный, венский опыт, потому что Гаскалу они познавали в немецком варианте в Вене. И возвращаясь уже в Галичину, маскілім становились первыми такими пропагандаторами немецко-еврейского сближения. Они группировались, они распространяли свои идеи в так называемом «бейт мидраш» – это место, где талмудисты, знатоки Торы, дискутируют между собой.

 

 

Сложно сказать, насколько широкое влияние они имели. Очевидно, что не очень, ибо евреи, которые не выезжали за пределы своего штетла, в принципе были неспособны мыслить такими категориями. В основном увеличение численное сторонников Гаскалы, сторонников той желто-черной ассимиляции увеличивались династически. Такие взгляды спадкувалися. Потомки таких первых маскілім очень часто получали светское образование, получали светскую профессию, но при том (что важно) они все-таки пытались работать и реализовываться в рамках общины. Выучился на врача – значит он будет лечить только евреев. Решить, выйти из того круга – это было еще слишком радикально, это был еще слишком серьезный шаг. Но даже несмотря на такую умеренную акультурацію она вызвала, особенно в период ее численного увеличения – очень агрессивные реакции в ортодоксов, которые однозначно доминировали.

 

И инструментом санкций внутри общины становилась синагога. То есть, таких людей очень часто не допускали к чтению Торы. Их могли выгнать из того «бейт мидраш». Их могли публично осуждать на проповедях, на гзоргах их.

 

Так же санкции были в отношении их детей. То есть, они даже если давали детей в светские школы, старались обеспечить им образование хотя бы в воскресенье в хедере. С хедер детей выгоняли. И эти процессы таких притеснений достигли апогея в 1850-х годах.

 

И собственно в этих 50-х годах, в середине XIX века заканчивается этот первый этап умеренной ассимиляции. Начинается второй – ассимиляции уже более радикальной. Собственно, этот процесс связан с радикализацией прежде всего ортодоксов. И ответом на это стала радикализация асиміляторів. Притеснения, в синагоге привели к тому, что асимілятори начали искать альтернативу. Альтернативой стал «темпель», идея которого пришла из Пруссии. «Темпель» – так называемая реформированная синагога, реформирована святыня. Она отличалась тем, что служба Божья (трудно сказать служба), то есть, обряд проходил на немецком языке, затем на польском языке. Он был очень сокращен. Под сопровождение органа. Так же теоретики того реформированного иудаизма говорили о том, что закон Галаха (то есть, еврейский основной закон) следует обновить. Они перевели строгие правила кошерности и обрядности, шабата и так дальше личное дело каждого. То есть они сняли этот культ.

 

Прогрессивная синагога «Темпль» (до 1942 года стояла во Львове в начале современной улицы Бы.Хмельницкого)

 

 

И один из важнейших и один из найдалекоглядніших документов касался отмены так называемого «еврейского мессианизма», который был присущ в принципе всем. Они утверждали, что евреев нельзя интерпретировать как отдельный народ, зато евреи – это религиозная группа. И в перспективе это дало возможность говорить том, что человек может быть евреем по религиозному признаку и, например, немцем или поляком по этническому.

 

И в перспективе, в 1920-1930 годах, это уже очень активно используется самими евреями. Появление темпля имела большое, колоссальное значение. Потому что впервые еврей перестал выглядеть как еврей, потому что получил право снять ту традиционную кипу и вести себя как еврей, сколы согласились отойти от той обрядности. Конечно, оно еще обострило те внутренние конфронтации. Если раньше ортодоксы считали сторонников ассимиляции за таких «заблудших овец», то теперь это были главные враги. «Религиозное сообщество атеистов, сделали себе церковь без Христа», – как мы бы об этом говорили. Критика со стороны асиміляторів тоже обострилась. То есть, они критиковали прежде всего хасидов за вымогательство (цадіки обычно были богатыми, ставили себе замки, а бедные и убогие приносили им деньги).

 

Кроме усиления взаимных антагонистических проявлений, второй этап ассимиляции отличался также изменением «окраска» ассимиляции, так сказать. То есть, она перешла с желто-черного на бело-красную, то есть, пропольскую. В принципе, это не было какой-то драмой, это было не так принципиально. Смена проходила в пределах одного-двух поколений вполне безболезненно. Однако она способствовала численному увеличению сторонников, и теологическим обоснованием той ассимиляции была как бы благодарность той давней доброй шляхте Речи Посполитой, которая приняла милосердно евреев, и теперь из чувства благодарности евреи должны быть солидарны с поляками. И в этот период появляются первые формы политической активности евреев в обществах.

 

Так, например, во Львове возникло общество «Ахим-агуда». Яков Хаєс, его основатель, свои взгляды выражал так: «Имею обязанность утверждать, что в отношении польского дела не может вестись никакая политика, только политика примыкания, приспособления, сочетание, уравнивание разностей, политика ассимиляции». И собственно его дело продолжил его сын, и уже воспоминания его сына Виктора Хаєса называются «Pamiętnik Polaka wyznania mojżeszowego».

 

То есть, дошло уже до того, что он перестал быть польским евреем, а стал поляком еврейского происхождения. Это движение, такой пропольський, очень поддерживали сами поляки, особенно «станьчики». Главным апологетом был Станислав Тарновский. Состоялась во Львове такая большая дискуссия: можно ли евреев допускать до каких-то определенных должностей. Тогда он заявил в сейме, такие известные слова: «Еврей не может быть львовским архиепископом, потому что он еврей. Но чтобы он через это не мог быть бургомистром Львова – это все равно несправедливо, как и нелогично». Такая риторика, очевидно, поощряла евреев. Ну, и, кроме того, оставаться в изоляции во второй половине ХІХ века – это было не совсем то же самое, что на 50 лет раньше. То есть, мир вокруг менялся.

 

И постепенно эта численность росла. Она росла даже достаточно активно, и в принципе говорить об окончании того второго этапа нет смысла. Он длился. Но параллельно с ним в 80-90-х годах ХІХ века появляется новое явление, которое немного меняет ракурс дискуссии. Речь идет о появлении еврейского национализма. Причем ключом к пониманию этого процесса может выступать ассимиляция. Потому что она как процесс, в своей природе, имеет возможность к прогрессу и регрессу. И появление сионизма можно просто рассматривать с позиции регресса ассимиляции. Сейчас об этом немного подробнее.

 

Вообще первопричиной появления такого течения были еврейские погромы. Первый еврейский погром, такой значительный, который приобрел резонанс в Галичине, это 1872 года. Конечно, хасиды и ортодоксы очень радовались: «Мы же вам говорили, что от тех чужих нечего ждать чего-то хорошего». Асимілятори пропольские были в полном шоке. Они говорили о том, что вот у нас такого не может быть, польская автономия – это не российская деспотия. Но получилось, как получилось. И все это повторилось 1898 года, когда прошли еврейские погромы в Галичине.

 

Соответственно, тогда очень радикально начинает реагировать молодежь. Сионизм – это в принципе бунт молодежи. Эти люди происходили из ассимилированных семей, то есть семей уже пропольських, и факт этих погромов стал для них аргументом в пользу того, что их родители заблуждаются, что на самом деле все это не так, и нужно кардинально изменить направление. Говорить о том, чтобы вернуться к ізоляторських тенденций, не было возможности. Потому что это были люди, воспитанные уже в современных условиях, на новочасной образцах. И соответственно они не нашли ничего лучшего, чем использовать уже знакомые им, уже заимствованные современные модели и просто наполнить их своим содержанием.

 

В основе сионизма лежала, конечно, просто тезис о том, что евреи – это отдельный народ, но никак не религиозная группа, о том, что они потеряли идентичность через внешние влияния и должны в нее вернуться. Отказаться от їдиша, отказаться от польского, немецкого языка и развивать свой язык и иврит. Они были очень категорически антипольскими, и это в определенный момент даже толкала их к сближению с русинами. Достаточно известной является совместная избирательная кампания 1907 года, когда с помощью русинов трое евреев-сионистов прошли в сейм.

 

Таким образом мы имеем четыре группы, которые возникли в Галиции. Мы имеем ортодоксов, (иначе говоря, традиционалистов), хасидов, асиміляторів и сионистов. И собственно в конкуренции этих проектов проходила модернизация. Что касается конкретно в этом контексте образования? Если для поляков и русинов в процессе модернизации образования была вопросом, так сказать, существенным, то для евреев она была одним из важнейших. То есть, опять же, это связано с ментальным связью с образованием как ценностью. Можно было отрицать ее ценность, но относиться к ней никак было невозможно. Так, например, поляки и русины могли ее игнорировать (они, в принципе, ее долгое время игнорировали), но для евреев это было невозможно.

 

 

Соответственно, каждая из этих групп, течений имела свою концепцию образования и школы. Ортодоксы, понятно, отстаивали религиозное образование, традиционное образование. Хасиды, тоже разумеется, полностью отрицали образование. В свою очередь асимілятори говорили о том, что образование должно быть светским однозначно и желательно, чтобы в одних школах с «другими». То есть, чтобы для евреев отдельные школы не создавались, чтобы они ходили наравне с другими. Таким образом они будут узнавать, интегрироваться. Сионисты тоже поддерживали идею светской школы, но им расходилось в преподавании на иврите. Так же они пробовали, теоретически планировали применить метода национального воспитания, педагогический подход. Эта метода давным-давно была использована поляками и русинами.

 

Реализация и конкуренция каждого из тех образовательных проектов развивалась хронологически согласно тех этапов. Первый этап здесь – период конца XVIII-го – даже середины XIX века – больше, чем 90%, все еще доминирует религиозное образование – хедер.

 

Меламед

 

 

К хедера дети в возрасте 4 лет и учились примерно 10 лет – в зависимости, опять же, от штетлов, от традиций, которые там были. Учил там меламед. Такой себе учитель, образование и подготовка которого была очень сомнительной. Ему помогал бельфер. Бельфер – это был человек, задачей которого было ставить учеников на место, если они были непослушными, а так же утром собирать их всех в школу, очевидно, что это были малые дети, 4 года, родители тоже заняты, и, соответственно, он ходил по домам и собирал их. И здесь о такой ситуации Конрад Маркштайн говорил: «Меламед – человек без всякого образования, строгий и невоспитанный, берет себе на помощь подобных бельферів. Создает с ними обычно в местах, вредных для здоровья хедер, то есть, школу. К такого учебно-воспитательного заведения бесчеловечный тип бельфер тянет без совести и милосердия к сорока громко рыдающих детей». Конечно, что этот человек, Маркштайн, был сторонником ассимиляции, он критиковал хедери, но отчеты о проверке хедеров, когда уже возникла Краевая школьный совет, показывают примерно такую же картину. То есть места вредные для здоровья, абсолютно неприспособленные, то есть, любые.

 

 

В таких школах дети проводили 8-9 часов в день. Причем их измученный вид совершенно не огорчал, а наоборот очень радовал родителей. Эталоном был такой мальчик – бледный, худой, измученный (а желательно, еще и с плохим зрением), потому что все это свидетельствовало о том, что он учит Тору.

 

 

Знания выпускника такой школы оценивались очень интересно. Так называемый выпускной экзамен с помощью иглы. Меламед открывал Тору, брал иголку и любое слово прокалывал. Соответственно ученик, начиная от того слова, должен воспроизвести дословно содержание вплоть до того слова, где заканчивался след от иглы. Это было несколько листов. И такого результата можно было достичь просто механическим повторением изо дня в день, из года в год одного и того же. Юлиуш Старкер это комментировал так: «ребенок, не имеет никакого понятия о себе, о Божий свет, не понимает, что к ней говорят, просто невнятно повторяет слова, а меламед вытягивает талмудические книги и читает на иврите, а дети ничего не понимают, просто повторяют, как сороки, выражение один – десять, сто, миллион раз, пока наконец не научатся». Вот так.

 

 

Однако уже в этот период начинают появляться светские школы. Вообще был йозефінський проект еврейско-немецких школ, но он провалился, еще не начав конкретно реализовываться. Зато больше доверия у самих евреев в начале XIX века (особенно в тех, прогрессивных) вызвали школы, которые создавались «маскілами» (то есть, сами евреи, эти еврейские просветители). Самая известная такая школа возникла 1813 года в Тернополе – школа Перля Йозефа.

 

Все предметы преподавались на немецком языке. Религии (Талмуду, Торе) было посвящено всего три часа в неделю, вместо привычных девяти. Ну, и учителями были немцы, что тоже было новым, потому что впервые фактически учил евреев нееврей.

 

Иосиф Перль

 

 

Учениками Перля в общем было очень немного евреев. На момент создания – примерно 0,5% всех детей школьного возраста, и до 3,5% – в 1840-х годах. Причем интересно, что не все ученики попадали туда по доброй воле родителей. Газета «Праздник Гамаор» рассказывает такую историю, ссылаясь на воспоминания одного из учеников. О том, как к евреям из города Тлусте [ныне Толстое. – Z] дошла информация, о том, что некий суперталмудист открыл в Тернополе школу. Они решили, что это будет єшіва, у них не было мысли о том, что это может быть вообще что-то другое. Самые богатые собрались и надумали отправлять туда своих детей, потому что там точно с ним сделают крупных талмудистов. Они отправили соответствующие письма к кагалу и отправили своих сыновей. Через три недели на праздник Рош га-Шана приезжают их сыночки, и открывается страшная правда. Оказывается, что их учат совсем не тому и совсем не так, как ожидалось. О возвращении к школе речи быть не могло, но наиболее агрессивно настроенные ортодоксы решили поехать в Тернополь и так сказать разобраться с тем Перлєм. Но они не учли один нюанс: в то время Перль был уже четыре года как светлой памяти. Они не могли о том подумать. Очевидно, если школа Перля, то кто в ней может быть, как не Перль. Логика проста, как двери: если школа Мицкевича, значит, учит Мицкевич.

 

Делегация из Тлустого приехала в Тернополь, с горем нашла ту школу, стоят и ждут, когда выйдет тот учитель. И так получилось, что по иронии судьбы первым вышел немец. Конечно, они решили, что это был Перль. И последняя капля была, когда он вышел без кипи, то есть, без той традиционной шапки. История закончилась тем, что ее, видимо, потерял, потому что он плохой еврей. Сложно говорить, насколько эта история правдива…

 

 

Примерно такое разделение остался где-то до середины XIX века. То есть, больше, чем 90%, все-таки ходили еще до традиционных религиозных школ. Перелом произошел уже на втором этапе и причем 1869 года – конкретно, когда вышел государственный школьный закон. Он внедрял общий школьный обязанность для всех детей. То есть, также для детей евреев и позже – для евреек, что было, в принципе, новое. Если ранее вопросы образования решали родители, то теперь у них было два варианта: или согласиться отправить своего ребенка в школу, или платить штраф.

 

Евреи-асимілятори (особенно те, что уже успели переориентироваться на пропольський направление), разумеется, встретили закон с большим энтузиазмом. Чего нельзя сказать о сторонниках изоляции. Процесс массового распространения образования не мог быть для них неболючим, поэтому Краевая школьный совет, за советами евреев-асиміляторів, которые стремились распространять светское образование, начали искать различные способы, чтобы облегчить такой переход. И одним из вариантов были школы Чацкого и Конарського в Львове. Они формально были польскими, но фактически были еврейскими. Они работали по отдельному регламенту. То есть, первое отличие заключалось в языке преподавания. Дети начали учиться на немецком языке, гораздо ближе к идиша и поэтому понятнее. Польская внедрялась постепенно, но становилась предметом изучения сразу. Второй момент – это то, что было внедрено библейский иврит как необязательный предмет. То есть, по желанию родителей ребенок мог его посещать и даже администрация могла идти на такие уступки – оплачивать еще одну должность учителя. Ну, и третья – на выходных были все еврейские праздники (22 дня в год). Это не касалось шабата, но на шабат старались построить расписание таким образом, чтобы не надо было писать (то есть, читать было можно, нельзя было писать) – ставили религию, ставили чтения, ставили географию, историю, природу, такого плана что-то.

 

Другим вариантом преодоления противоречий была деятельность в Галичине того общества, о котором я уже упоминала, – «Израильский альянс». Эта организация финансировала создание польско-еврейских школ. Языком преподавания был польский, но педагогический подход был еврейским. Они учитывали то, что дети не знают польского языка. Соответственно, начинали обучение на совершенно другом уровне. И выходные были шабати. Кроме того, они издавали даже учебники отдельные, приспособленные к иудаизму. Они двуязычные. Сверху на иврите, а снизу есть по-польски. Все сюжеты есть приспособлены. То есть мальчик называется Берл, отнюдь не какой-то там Бронислав. Так же, соответственно, герой – раввин очень часто и так далее.

 

Барон Морис де Гирш

 

 

Затем, в 1891 году, все школы, созданные Альянсом, перешли под финансовое обеспечение фонда барона Гирша. Это очень увеличило финансирование, соответственно, позволило создавать по несколько школ в рамках школьного округа. В начале ХХ века в каждом школьном округе существовало от двух до 5 школ Хуже. Это был очень хороший результат. И они, опять же, были очень хорошо обеспечены. И характерно, что за такую активную деятельность собственно на школы Хуже и на школы Альянса были направлена наибольшая агрессия ультраортодоксів. Учителей и организаторов таких школ они называли «охотниками за душами».

 

В том смысле очень прославился раввин из Коломыи. История сложилась так, что в январе 1887 года местный адвокат Эдвард Мільдґром написал к президенту того альянса о том, что взялись они открыть школу. Он имел тогда достаточно хорошие контакты, соответственно довольно быстро на это среагировали, и уже в марте 1887 года приехал Мавріцій Фридляндер (секретарь и ответственный за Галичину инспектор альянса) и, соответственно, был создан школьный комитет. В комитет входили как профессиональные учителя, так и пятеро евреев, godnych zaufania, так сказать, и так же входил местный школьный инспектор. Они уже успели даже купить школьный дом, и, соответственно, даже начать уже ремонтные работы. Но здесь спротивився их рабин. Он говорил, что светская школа – это зло, больше школы – больше зла.

 

Его проигнорировали, понадеявшись на то, что он со временем смирится. Но он не смирился, не успокоился и выбрался вплоть до Вены, вплоть до президента «Ізраїліше Альянс» Давида Деґудмана на встречу с ним. На той встрече присутствовал этот Мавріцій Фридляндер, о котором я уже упоминала, секретарь, и он вспоминал эту встречу так: «Он кричал, заклинал именем еврейской общины и Мессии, чтобы школы в Коломые не создавали. Оставьте нам, говорит, наш фанатизм. Нам не нужно образование. Оставьте нас в покое и не збурюйте его. Созданием школы накличете большое несчастье на город, бросите между нами уголь, который взорвется адским огнем и уничтожит всех нас».

 

После такого скандала работу над созданием школы временно прервали, но восстановили уже в следующем году. И, наконец, 14 сентября 1889 года школа была открыта. Ну, но раввин обычного не мог с этим смириться и он начал (или он, или по его распоряжению кто-то) расклеивать по всей Коломые, особенно во еврейских районах, такой плакат-обращение к населению: «Оставьте нас евреями! Мы не дадим себя вихрестити! Зачем нам географии и других предметов? Имеем святую Тору и Талмуд. Там есть все науки для нашей души, больше ничего не нуждаемся. Отрезать уши, которые это слушают. Кто знает еврейско-немецкие школы во Львове и Станиславе, тот знает, что ученик, который из такой школы получается, больше не является евреем».

 

Конечно, плакаты были сняты, на них особо внимания никто не обратил, а это еще больше разозлило раввина, и он начал целую акцию запугивания членов школьного комитета и родителей, которые отдавали своих детей в эту школу. Он выгонял их из синагоги, детей опять же с того самого хедера, он их преследовал, кричал. Сводилось к тому, что он кричал какие-то оскорбления в их сторону. Ну и неизвестно, сколько бы еще длился тот конфликт, если бы он в следующем году не умер. Конфликт разрешился сам собой. Он за собой не оставил идейных преемников, и, соответственно, школа так уже существовала.

 

Параллельно проходила так же идеологическая работа. Сторонники ассимиляции начали выдавать художественные произведения. Они их публиковали в прессе, время отдельными изданиями. Их смысл был очень типичным, очень таким примитивным, то есть, это можно даже графоманством назвать. Главный герой, преимущественно бедный еврей, получает светское образование, упускается какой-то простой светской работы и, соответственно, достигает каких-то невероятных успехов. Так, например, тот же Фридляндер написал рассказ «Трое бельферів». Трое выпускников школы спустя тридцать лет после выпуска встречаются и рассказывают, как у кого жизнь сложилась. Один, который стал после школы слесарем, уже на тот момент был владельцем большой фабрики в Манчестере. Второй пошел рабочим краковской табачной фабрики и уже стал ее владельцем. А третий, который был слабеньким и не давался к физической работе, стал профессором философии в Париже. Ну, и такого плана содержание – абсолютно типичный, менялись разве замеры тех успехов. Вряд ли все-таки и пропаганда давала какие-то результаты, это определить невозможно, но все-таки больше всего, наверное, подействовала угроза штрафов.

 

По данным Краевой школьного совета, на 1898 год всех детей-евреев школьного возраста в школу ходили 83%. Но здесь вполне возможна погрешность, потому что ходить в школу и быть записанным в школу – это очень разные вещи. Дети часто убегали из хедеров, но, по сути, это не меняет факта, что школьный обязанность, как и надеялись асимілятори, увеличит количество ассимилированных. Особенно это касалось, опять же, тех бедных еврейских семей. Они порой очень преувеличивали масштабы угрозы тех штрафов. Они их воспринимали весьма буквально, и для тех бедных семей это часто могло стать катастрофой. Соответственно они следили, чтобы дети ходили в школы. По окончанию такой школы (обычной светской) еврей преимущественно искал реализации в широком мире. Возвращаться к внутреннего замкнутого еврейского среды было очень сложно. Даже не только за то, что он заимствовал некие культурные образцы, но и из-за того, что, учась в светской школе, он пропустил большинство из того, что должен знать еврей. И даже речь идет не о талмудиста, даже речь идет о менее престижные занятия. То есть, например, шульхеном. Чтобы стать шульхеном, надо было семь лет учиться у старшего шульхена, что, по сути, означало делать за него его работу и ничего за это не получать. Не все родители были в состоянии обеспечивать своих сыновей еще в течение такого долгого времени. Соответственно, евреи идут очень часто в светских профессий. Они даже иногда продолжают обучение. То есть, это или учительские семинарии, или какие-то торгово-промышленные школы, или даже реальные школы. Тем более их поощряли, что евреи почти все, которые учились в специализированных школах, получали стипендии от Хуже – то есть, уже какая-то финансовая выгода была. Таким образом в еврейской среде появляется новое явление – профессионализация евреев. Причем зарівно с появлением рабочих. Если раньше мы имеем чисто интеллигенцию среди асиміляторів, то теперь появляется и так называемый пролетариат. Рядом с тем проявляется еще одна очень яркая черта модернизации и организации – евреи начинают уезжать в большие города, потому что там была работа, особенно, если они были квалифицированы.

 

Еще одним совершенно неожиданным эффектом образования для евреев стала эмансипация женщин. Обычно еврейские семьи были очень многочисленными. По данным «Книги Хаим» (то есть этой метрики рождения), на 1861 год в Галичине на женщину приходилось от 3 до 18 детей. В среднем это было 9-12 детей в семье, причем большинство из них женщина рожала в течение первых 10 лет семейной жизни. Таким образом, на начало 1870-х годов в семье среднестатистически мы имеем по 6-7 детей школьного возраста. Платить за всех штраф было очень дорого и непосильно. Соответственно, в такой ситуации большинство родителей принимали решение пожертвовать дочь ради образования сына. За сына уже, Бог с ним, заплатим штраф, а она пусть идет в школу, ничего страшного не произойдет. Ну и здесь они очень сильно прогадали. Потому что еврейки в основном ходили в смешанных школ. Смешанных как в гендерном плане, так же и в национальном.

 

Здесь они усваивали первые уроки новочасності. Авторитет мужа падал, то есть, она, заканчивая школу, была значительно уже более образована, чем он, ее потенциальный муж. А он переставал быть интересным. Кроме того, если она оказывалась в едукаційній школе, она начинала конкурировать с ребятами, с одноклассниками. Опять же, традиционный тот авторитет падает.

 

И еще один момент, очень важный. Еврейки выходили замуж традиционно очень рано, то есть в 12-14 лет. 14 лет – это уже крайний срок, чтобы выйти замуж. Зато еврейки, которые ходили в школы вместе с польками или русинками, они видели, что их трактуют как детей. Фактически они вышли из постоянного пребывания в среде евреев, которое работало как фактор акселерации, такого ускоренного взросления. Этот фактор перестал быть столь интенсивным. Соответственно, с этим связано очень часто нежелание рано выходить замуж и нежелание рожать детей раннего. Отсюда происходит одна такая исключительная черта еврейской эмансипации женщины – это бунт против семьи и бунт против материнства. Особенно это касается женщин, которые в перспективе где-то реализовывали себя в мире. Они очень часто бросали семьи. Имеем такой пример, очень яркий – это Пуа Раковская, которая в 15 лет уже имела двух детей, в 18 имела четырех. И она их бросила и сбежала в Варшаву, стала в Варшаве учительницей. Потом она ударилась в сионизме и в конце концов стала депутатом первого Кнессета.

 

Другой пример – это Целя Дропкін. Это женщина – отрицание всего, отрицание всех правил. Она формально не оставляла семьи, но вела открыт свободный образ жизни, потом эмигрировала в Америку, ну и прославилась как одна из первых писательниц на языке идиш.

 

Контакты евреев с представителями других национальностей в пределах одного класса не всегда приводили к эмиграции. Не всегда обучение в светской школы было тем входным билетом в мир. Порой оно становилось так называемым «волчьим билетом», обрекало на изгнание. И это особенно заметно в 1880-1890-х годах – на волне всеобщего антисемитизма. Часто еврейские дети очень отличались от своих одноклассников. Их за это оскорбляли, с ними не хотели общаться, их как-то изолировали, даже иногда били. Но еще хуже было, когда таким антисемитом был учитель. И такая ситуация произошла в жизни Юлиуша Фельдборна. Он этот опыт передавал так: «Настроение и дух окружения был к нам неблагосклонен. Каждый полячек держался от нас вдали, а учитель, феномен омен, вообще не влиял на изменение атмосферы. Наоборот делал все, чтобы нас унизить, а польскую элиту поднять до небес. Он издевался в садистичний способ и не было средств, которого не принял. Говорил до меня или до второго еврея: «Иди мойся, ты грязный, как цыган». Причем выгонял кием. Я мылся раз, второй, третий, все ему было мало. Класс рычал со смеху. Не было полотенца, чтобы витертись и вновь повод к смеху. В другой раз я имел обувь с болотом. Испачкал, когда шел в школу, потому что был дождь. Тогда он мне сказал, чтобы я чистил обувь без щетки и воды. Просто пришлось слюнявить пальцы и ими вытирать обувь. На таких забавах проходили иногда и полчаса, дальше он (а он был большим католиком) размышлял о небо и ад – так, словно это была целая квинтэссенция школьной науки. В конце показывал на какого-то поляка и говорил: «рай», а потом – на меня: «ад». Поэтому я всегда был в аду».

 

И при таких обстоятельствах выпускник светской школы уже выходил готовым сионистом. И так в ситуации Фельдборна произошло, причем, по иронии судьбы, он стал первым директором единственной в Галичине сіоністичної школы, которая возникла в Кракове в 1908 году.

 

И вообще с появлением сионизма дискуссии вокруг образования и последствий обострились. Поначалу сионисты только критиковали, они ничего не предлагали, а в принципе ничего и не могли предлагать им упиралось в иврит как язык преподавания. А иврит, который тысячу лет не развивался и функционировал только в религиозной сфере, очевидно, обслуживать школы не мог. Так же не было и соответствующих учебников к обучению, абсолютно никаких. Но школу было иметь важно. Соответственно, начался процесс форсированного онавочаснення языка, то есть, это было за счет заимствования, за счет слияния корней самих гебраїзмів. Ну, и процесс создания учебников. Качество их в начале, конечно, была очень посредственная, но они были.

 

И это собственно дало возможность 1908 года открыть эту сіоністичну школу в Кракове. В педагогическом смысле она очень уж упиралась в популярную теорию национального воспитания. То есть, школа использовалась как инструмент распространения национального сознания среди евреев. Это была единственная школа, из которой еврей выходил с чувством не религиозной, а национальной обособленности. Кроме того, школа была известна своими либеральными подходами к педагогического воспитания. Так, например, выпускник этой школы Натан Баум вспоминал: «Чем отличается еврейская школа от польской? Тем, что в польской школе еврей должен быть хорошим учеником, возможно, лучше других, а в еврейской он мог позволить себе быть плохим учеником, пренебрегать уроками и учителями, доказывать кому-то, сколько душа пожелает, прогуливать школу. И вообще, еврейская школа – это оазис, остров, удаленный от польской реальности».

 

Кроме этого, так же большое значение здесь имела также коедукація. Впервые еврей и еврейка учились в одном классе. Опять же, это способствует развитию и ощущению равенства. И сложно сказать, почему сіоністичні школы не распространились в Галичине. Наверное, прежде всего из-за нехватки финансирования. Они не имели таких мощных спонсоров, как, например, асимілятори со стороны тех же поляков, со стороны «Ізраїліше Альянс» и фонда Хуже. Соответственно, и школа в Кракове держалась на голом энтузиазме. Ну, и кроме того, Краков был собственно центром сионизма, и неизвестно, будет ли такой проект сработал бы в других городах Галичины. Хотя мне кажется, что в таких крупных, как, например, Львов, даже Станислав и Тернополь, оно бы вполне могло сработать.

 

И подытоживая уже все вместе сказанное, говорить о полной победе одного из образовательных проектов конечно нельзя. Все они сосуществовали, и даже школьный обязанность не мог уничтожить традицию хедеров, ну а светская школа стать альтернативой сіоністичній. Однако каждый из проетов, их конкуренция, а следовательно появление выбора, способствовали изменению сознания самих евреев. Они меняли образ мышления даже ортодоксов, даже вопреки их воле. Ведь для того, чтобы бороться с чем-то новым, его хотя бы поверхностно, но предстоит узнать. Собственно с помощью образования в процессе модернизации тенденция к ассимиляции победила тенденцию к изоляции. Отсюда необходимость выхода в свет проходили и другие, то есть производные процессы: профессионализация, урбанизация, эмансипация. Появление хоть, может, и не массовой, но нововременной сознания, но как альтернатива полонизации, которая в конце концов, интенсивность которой и масштабность которой в конечном итоге привела к тому, что в 1920-1930-х годах уже сложно было отделить польского еврея от поляка еврейского происхождения.

 

* * *

 

Доклад прочитан на 18-м заседании историко-библиографического семинара Научной библиотеки ЛНУ им. И.Франко 18 марта 2016 года. Автор – аспирантка отдела новейшей истории Института украиноведения НАН Украины.

 

 

Подготовили Светлана ЯН и Андрей КВЯТКОВСКИЙ

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика