Новостная лента

Мой замечательный французский бинокль

18.04.2016

 

Люди могут десятилетиями жить вместе, рожать друг друга, ежедневно зідзвонюватись и, тоскуя, ждать приезда на праздники — и так не встретиться никогда. Могут всю жизнь носить чей-то образ в диафрагме или желудка, как новообразования или, наоборот, как зажим, забытый в ране легкомысленным хирургом, неспособные ни выбросить его из себя, ни усвоить, могут превратить, например, на дополнительный сердечный клапан, погонит кровь по венам с новой силой.

 

Только подумать — никоим образом невозможно узнать, что происходит на самом деле, какова реальность. Так же, как человек упорно забывает о собственной конечности, она слишком часто принимает за очевидное, что именно ее видение является объективным. Но двое людей, которые становятся участниками или свидетелями того же события, даже если сами это событие творят, переживают каждый свою историю — порой с настолько удаленными сюжетными выкрутасами, смыслами и декорациями, насколько отдаленными есть, скажем, украинские думы от прозы Андре Бретона. И если эти истории хотя бы в каких пунктах сходятся на долю секунды, это можно считать успехом и небывалым счастьем, близостью, пониманием и встречей.

 

Двое людей находятся в том же городе в то же время. Время критический и сумасшедший, разбухший от зверств, ужаса и хаоса, от трупных соков: оккупация немцами Киева в 1941-1943. Каждый из двух свидетелей рассказывает свою историю: они описывают один город, те же улицы и те же руины мостов и домов, тот же дым над уничтоженным Крещатику, ту же Лавру, на подворье которой в снегу и обломках лежат ценные ризы, гобелены и тела партизан, тех же костлявых собак и костлявых людей, которые продают на рынке картофельная шелуха. Только один из них — мужчина, который вспоминает опыт 8-летнего мальчика, который родился в Киеве и жил в лачуге на Куреневке, ребенка, которому пришлось пережить все, что происходило, изнутри, снизу, каждый раз на волосок от выстрела, от взрыва, от сломанного балде. Другой рассказчик — образованный иностранец, который пересказывает случившееся, что с ним происходило в диком городе на Востоке. Это человек цивилизованный и чувствительная, высоконравственный и справедливая. Старательно выполняя приказ руководителей Рейха, этот человек не разделяет некоторых их взглядов и сочувствует местному населению: “нам кажется необходимым установление духовного контакта с лучшими элементами населения”.

 

В первом случае я имею в виду Анатолия Кузнецова с его “Бабьим яром”. Во втором — “Киевский дневник” Феттіха Нандора, венгерского археолога и искусствоведа, который был направлен нацистским ведомством А. Розенберґа для описания культурных ценностей, хранящихся в музеях Киева.

 

Нервная система рыб по сравнению с нервной системой большинства живых существ устроена таким образом, что рыбы острее и пронзительнее чувствуют боль. Это тем страшнее, что они не способны издавать звуков, не способны эту боль никоим образом возвестить миру. Их страдания остаются замурованными в холодных блестящих телах, скліють в глазах. Представьте себе только эту клаустрофобию и удушье, эту безысходность и обреченность — молча, бесследно, изолированно пройти сквозь худшие пытки.

 

В “Бабьем яру” неожиданно случается описание рыбалки. Опухла от голода ребенок отправляется к водоему в надежде поймать себе пищу. Этому ребенку пришлось уже не раз слышать над головой свист пули, выпущенной прицельно в нее, она засыпает в мокрой землянке под хрумкотіння подземных насекомых, все время болеет и все время тяжело работает, постоянно слышит выстрелы, крики истязаемых, видит, как обм’якають тела, как раскалываются черепа, как гонят на заклание тысячи и тысячи людей мимо ее дома, слышит, как эти люди, направляясь к урочищу, делятся между собой догадками, куда же именно их вывезут — “ведь немцы уважают евреев, потому что мы родственные”.

 

Так вот, мальчику удается поймать окуня. Но не удается ни убить его, ни подождать медленной смерти рыбины. Описание мучений рыбы настолько невыносим, настолько неудобоваримые, что откликается читателю на физическом уровне. Такое впечатление, что этот текст испещрен полосами разных шрифтов и курсивами — условными обозначениями корректур и редакций разных времен — писал человек, который когда-то потеряла кожу, и так больше никогда и не смогла ее нарастить, и даже хоть немного залечить ее жгучую поверхность.

 

Ученый-археолог Феттіх Нандор описывает то же пространство и время в образ, который даже навевает ощущение уюта. Так, руины на Крещатике дымят, так, какому-то бедняге раскроили череп топором посреди улицы, так, здесь действительно истребили евреев (“евреи убили украинские полицаи, которые ходят с повязкой на рукаве”), люди мерзнут в собственных квартирах и не имеют, что есть — но существует какая-то меланхоличная романтика в этой понурій атмосфере, спокойствие и отстраненность путешественника, который с интересом и сочувствием погружается в ужас чужих далеких жизней, хорошо зная, что это временно для него, что именно этот ужас его не касается. “Сегодня я рассматривал руины через свой замечательный французский бинокль”.

 

А мальчик рассказывает: “Женщины побежали вдоль колонны, не прекращая визжать, рыдать, бросаться на шеи своим дочкам, полицаи их отталкивали, бабы падали на землю; сзади шли немцы и підсміювались”. А ученый-археолог записывает: “Вполне приличный спектакль шел в большом оперном театре, в котором отсутствует какое-либо отопление. … Музыка и спектакль в целом, учитывая обстоятельства, были очень хорошими”. А мальчик: “Один, например, обезумев от запаха жареного, начал есть трупное мясо, выхватывая куски из огня. Сначала немцы этого не видели, а когда застукали его, немедленно расстреляли и бросили в костер, крайне возмущены дикостью, к которой тот пришел”. А ученый: “Я был поражен, когда впервые проходил по залам музея: ни следа от недавних руин. Как будто я находился в одном из элитных музеев в какой-то мирной стране. Великолепный паркет блистал, двери и стены были чистые”.

 

И каждый рассказывает то, что видел и знает. Каждый рассказывает правду. И надежда на то, что эти путники таки встречаются, существует — они могут встретиться в слушателю. В тот момент, когда одного февральского дня венгерский ученый-археолог нацеливается своим неизменным фотоаппаратом, ища наиболее удачный ракурс, чтобы запечатлеть Андреевскую церковь. А исхудавший мальчик с жгучей кожей смотрит прямо в объектив, не отводя взгляда, и в его глазах отражаются Днепр, Труханов остров и Левый берег, Дарница, и крыши, и пустошь, где раньше стояла Десятинная церковь, и стаи птиц в небе, и рыба, которая молча выгибается на берегу, охваченная отчаянием замурованном внутри боли.

 

Слушатель, ты способен услышать, как она кричит.

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика