Новостная лента

На Пасху домой

16.04.2016

 

Рождество и Пасху всегда был связан с домом, поворотом к дому, где вырос, где еще живут родители. Но уже давненько я возвращаюсь в дом моих родителей только мысленно. Их нет – нет и куда возвращаться. Но дорога на Софиевку в Станиславе стоит в моей памяти, как вмурована, ибо шел я по ней множество раз, и до сих пор она часто мне снится.

 

В снах я никогда не сажусь на автобус, а иду от вокзала пешком. Сначала проминаю городов, выхожу на Вовчинецьку и останавливаюсь там, где некогда была изба Черной Маньки, старой бабы, наряжалась в какие-то длинные цветастые юбки, а на голове носила черную шапку. Возле ее дома мы всегда распевали:

 

Черная Манька углей воровала,

На базаре продавала,

То по два, то по три,

Нащитала сорок три!

 

Манька выбегала из дома и бросала в нас камнями, а из уст ее сыпалась отборная брань, которая нас только еще сильнее під’юджувала и охотила ее дрочить. От ее камней мы защищались портфелями и не заступались, пока она не выбегала на улицу и галопувала за нами, а мы, весело галайкаючи, разлетались, как стая воробьев. Смешно вспомнить: когда мне приходилось уходить из школы самому, я переходил на другую сторону улицы, без компании моя храбрость ощутимо маліла, а особенно в сумерках, когда приходилось возвращаться из школы во вторую смену. А когда учились в первую, то зимой в полдевятого тоже еще было темно, и я шел дом Черной Маньки едва не на цыпочках, а когда нервы не выдерживали, пытался промчаться вихрем, хотя и боялся, что она может неожиданно выскочить в образе свиньи, кота или собаки, как она часто делала с другими. Черная Манька имела способность уменьшаться до размеров воробья, так что ее нелегко было заметить.

 

Лет двадцать назад, когда уже самой Маньки не было на свете, я остановился возле ее хижины, что запалася в густые сорняки и увязла в землю, и не мог себя сдержать, чтобы не зайти на ее двор. Заросли одичавшей наезженной травы, зміїсті плети винограда, ветки бузины и колючие побеги розы – вся эта армия мужественно защищалась перед каждым моим шагом, но я упрямо шел дальше, меня интересовала халабуда за домом, где Манька держала похищенных детей. Мы все были в этом убеждены, что она держит их в сарае, что там куча детских игрушек, которые она крадет на детских площадках, непослушных детей она цепляет за одежду на крюк, чтобы вот так они висели, пока она не пощадит. Однажды там пол дня провисел на гвоздике Йоська Бадиль, который вместо «л» и «р» произносил «й»: лоб – йоб, делать – йобити, рыба – їба, рыбачить – їбаїти – а мы имели с этого немалую потеху. Манька прилапала его именно, как он крал ее цветастую юбку со шнуров, потому что мы убедили его, что, когда в ту юбку завернуться, можно стать невидимым. Когда Манька бросилась к Йоськи, он завернулся в юбку и даже не пытался бежать. Однако что-то пошло не так, его вполне хорошо разглядела не только Манька, но и мы, следя из-за кустов. Потом мы слышали его визг, но ничем помочь не могли. Вечером Манька уже его сняла с гвоздя и отпустила. Он появился перед нами с мокрыми штанами, чумазым от слез лицом и перепуганными насмерть глазами. Нам однако удалось убедить его родителям ничего не рассказывать, потому что наша вина в этой истории тоже была существенная.

 

Я обошел хату и приблизился к сараю. Он был загроможден досками, из-под досок сбежала стайка котят и исчезла в траве. Из игрушек я заметил лишь оторванную желтую ногу куклы, чуть дальше лежала ее лысая головка, изрядно пожеванная, пожалуй, котами. Из стены торчал крюк.

 

Про Черную Маньку вспоминает в одном стихотворении Юрий Андрухович: «Черная Манька, что имела угля в дырявый карман».

 

Дальше прохожу свою школу и завертаю на Каспрівку. Как же она теперь змаліла! И домики все уменьшились, и улочки. Мне аж жаль, что я разрушаю этим путешествием свои детские воспоминания, но любопытство берет верх. Я иду, озираясь по сторонам, никто меня не узнает, так, будто я призрак, да и я никого не узнаю. Я иду, не торопясь, хочу себе вспомнить школьные годы, как мы шли целой гурмою, по дороге кто-то відколювався возле своей избы или поворота на свою улицу, гурма маліла, пока я не оставался сам. Так оно и в жизни, друзья нас покидают, а потом тот, кто выживет, роззирнеться и увидит вокруг себя пустоту, и станет ему грустно, как стало грустно моему папе, что уже все его друзья умерли.

 

Вот дверь, облокотившись на которую, часами простаивал глупый Додьо с висолопленим языком. Мы всегда с ним дрочилися, а он громыхал своим басом какие-то неразборчивые слова, плевался и махал кулаком, но мы знали, что он вне калитку никогда не высунется, потому что она заперта на ключ. А мы кричали и хохотали. Мы ни разу не позволяли себе его обойти молча, не на то мы учились. А потому прыгали перед ним и кривлялись, пока не выбегала из дома его мама с метлой и не прогоняла нас с бранью и проклятиями. Старый каштан, который рос возле калитки, еще и до сих пор растет, а Додя давно уже нет.

 

Я проминаю дом старого Грегора, теперь там живут неизвестные люди, видимо, его родственники, но и яблоня с очень вкусными яблоками все еще родит, старая искривленная бабушка-яблоня, с которой мы сбивали яблоки тичкою, а Грегор выбегал из дома и ругался и бросал комками. Его образ напоминал моего деда – они по воскресеньям одевались одинаково – всегда в черный костюм с камізелькою, а на животе сріблився цепочку дзиґарка. На голове должен быть непременный черный шляпу. Когда они встречались на улице, то кланялись друг другу, слегка приподняв шляпы: «Мое почтение, господин Грегор!» – «Мое почтение, господин Сапига!» – и расходились, погруженные каждый в себя так глубоко, насколько это возможно, оказавшись на улице. Я никогда не видел, чтобы они когда-нибудь останавливались дольше, чем на несколько секунд.

 

У памятника павшим солдатам на Софиевке ежедневно можно было видеть Мыця. Здоровый сорокалетний парень, но играл с детьми в копейки или просто торчал на одном месте или сидел на перилах в неприхованій задумчивости, погрузившись так глубоко в самого себя, что вытащить его оттуда было непросто. Мы дрочилися с ним: «Мицю, Мицю, цап за сисю!», но он никогда не обижался, был всегда по-детски улыбчивый и ласковый. Здесь, возле памятника, пропускали все его дни, пока за ним не приходила мама и не загоняла в дом. Родители нам всегда приказывали: учись, иначе будешь глуп, как Мицьо. Никто из нас не хотел быть глупым, как Мицьо, но учиться тоже не хотелось.

 

Чуть дальше нарядная хата госпожа Мисе, там тоже живут неизвестные люди, но не могу избавиться от ощущения, что вот сейчас госпожа Меся выйдет на порог и начнет перекликаться с соседками, которые жалуются на ее куры, потому что куры госпожа Мисе лазили по всем городам, не только по огороде хозяйки, но госпожа Місю никто не способен был пересперечати. И когда прибегала к ней соседка и ругалась, что куры госпожа Мисе снова порицькали ее огород, то госпожа Меся так спокойно-спокойно и даже ласково: «И вам Христос воскрес!», ибо было как раз на Пасху. И соседка сразу выпускает весь боевой дух, чтобы проплямкати «Поистине» и исчезает. А в другой раз госпожа Меся могла внимательно присмотреться к лицу разъяренной соседки, даже глаза прищурить и: «Госпожа Зеня! Вам обязательно надо к врачу. У вас растут усы, а то верный признак, что что-то не в порядке. Имею знакомого терапевта. Уже к нему телєфоную…» – «И я имела в жопе вашего терапевта! Ваши куры…» – «Так не говорите. Моя тетка так же говорила. А за месяц ґеґнула и фертик. А вы о куры! Зачем вам куры на тамтім мире? И не дай Бог их бриты! Я про усы. Моя тетка раз побрила, то выросли такие, как у гетмана Хмельницкого».

 

Вариантов осадить кого-то у госпожи Мисе было множество. Как не усы, то бородавка, как не бородавка, то синяк под глазом и т. д. Эффект всегда был тот же: соседка вздувалась, как бальони, и отступала с ничем, а дома у зеркала тщетно искала хоть след от опасных для здоровья усов, бородавки, звістунки рака, висолоплювала языка, чуть ли не давясь, и перед зеркалом и перед мужем, и перед детьми, пока ее не брали на смех. И заметьте – госпожа Меся никаких там карнегів не читала, сама своим умом дошла, как можно в словесной перепалке выйти победителем.

 

Улица каждый год меняет свое лицо, становится все менее узнаваемым, но не исчезает из моей памяти, и я все еще помню, где росло дерево, и где какой был забор. На углу как-то встретил меня Дизьо, он постарел, потолстел, стал похож на бален. Увидев меня, бросился обнимать и потянул на пиво, которое я ему вроде бы когда-то обещал.

 

– Старик, я не рассказывал тебе, как воевал? – спросил Дизьо, облизывая пену с губ.

 

– Нет, – сказал я и, хоть была между мной и Дизьом разница в добрых тридцать лет, не протестовал против обращения «старик».

 

– Мне еще тогда ногу оторвало, – добавил он с грустью.

 

– Разве? – удивился я.

 

– А ты думал! – оживился Дизьо. – Левую!

 

– Не ври. Она у тебя совсем не деревянная.

 

– А ты что – щупал? Щупал? – он аж глаза вытаращил от возмущения. – Ну, вот! А говоришь! – Затем уже спокойнее уточнил существенное обстоятельство: – Была деревянная. За столько лет она уже кожей обросла. А была целиком деревянная. С той липы, что у меня во дворе растет. Возьми еще два пива и я все тебе вповім.

 

Не доходя до своего дома, завертаю на оболони, где в детстве мы проводили больше времени, чем в доме. Весной там царили мочарі, и вода цвиркала из-под ног, зато росло множество цветов, над которыми жужжали стрекозы и порхали бабочки, между мокрых трав сновали ужи и вибалушували глаза лягушки, а в широких лужах мерцали маленькие рыбки и головастики. Летом мочарі подсыхали, мы спасали рыбок, перенося их в ров, в котором текла маленькая речушка Рудка на месте бывших окопов. То было наше королевство, полное тайн и загадок. Я выхожу на холм и смотрю на широкую лощину, который образовала воронка, когда здесь вспыхнуло стрільно. Это мы нашли его, откопали и внимательно обследовали. Нас трое сбежали тогда с уроков, которые должны были происходить во вторую смену. И когда ребята решили разжечь костер и положить стрільно на огонь, я проснулся безудержной любовью к физике и решил, что лучше пойду в школу. Убеждать их не разжигать огонь было бесполезно, они смеялись с меня и гулюкали вслед. Я шел, время от времени тревожно оглядываясь и следя за их действиями. Вот костер разгорелся сильнее, вот они подняли тяжелую ржавую железяку и понесли, семеня, к огню. Вот бросили в него, аж искры сыпанули по сторонам, и стали ждать. Я приспішив шага, но позади ничего страшного не происходило. Стояла тишина. По дороге в школу я постучал в ворота, где жил старый милиционер, который имел лошадь и ездил на работу на телеге или на санях. Я рассказал ему о ребятах, которые нашли стрільно. Он посмотрел на меня сонными глазами, зевнул и сказал: «Это что, впервые такое? И тех снарядов уже, как грибов отыскали. И ничего никому». Махнул рукой и направился к дому. Так я добрался до школы, не услышав взрыва. Но он был. И об этом я узнал только вечером, как вернулся с уроков. Я увидел возбужденную улицу, услышал стенания и причитания. Стрільно взорвалось, одному оторвало руку и ранило глаза, втором разодрало живот, оба выжили. Правда, в тот вечер еще неизвестно было, или они выживут. Среди тех людей, которые обсуждали событие, был и милиционер, но прятал от меня глаза, а потом незаметно улизнул. Через год его убил копытом его конь. Ненароком. А я некоторое время носил в себе чувство вины и еще долго размышлял над тем, что мог бы сделать, чтобы этого не произошло, но ответа не находил. В тот вечер мама прижала меня к себе, повторяя «ты был с ними… ты был с ними…», но не била веником.

 

За несколько метров до моего дома сон прерывается. И это хорошо, что он заканчивается именно там, потому что и так уже я не увижу во дворе возле бочки папы, который удит месиво, не увижу у мамы с руками по локти в тесте, и не вдохну ни дыма вуджарні, ни утонченных запахов печенья и куличей. И не забежит соседка-коммунистка: «Сафієчка, а скажи, как эта у тебя такая паска вкусная палучаєтся?». – «А что – вам уже можно куличи печь?» – «Да, нам уже можно. Пєрєстойка же!»

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика