Новостная лента

Не актуально

03.02.2016

 

В нашем доме их четверо. Вместе они напоминают какое-то гетто центрально-европейских литераторов, потому что смотреть на них – как читать литературу по этому региону. Почему такие настроения они создают. Каждый из них является носителем оригинальных воплощенных идей, тенденций и особенностей. А все ветвления отношений в их сообществе ежедневно пишут изысканный сложный роман. К тому же события происходят в удивительно литературно-кіновому месте. Этот ареал, это пространство сам предлагает такие возможности и вариации, что побуждает воспринимать его как хорошо продуманную, тщательно сконструированную, заботливо декорированную локацию. Которая и дарит, и делает, и консервирует, и открывает, и навязывает определенный образ жизни, определенную эстетику бытия.

 

В этом углу города – лишь несколько двухэтажных длинных послевоенных домов. Хочется думать, что их не только строили немецкие пленные, но еще и руководствовались при этом воспоминаниями о центрально-европейские рабочие домики с міжвоєння. Два этажа, два входа с одной стороны, два с другой, в каждых сенях – двери двух помещений в разные стороны. С одной стороны квартиры на первом этаже (на партере, на земле), с противоположной – по деревянной лестнице вверх, и там так же. Дома имеют двор. Сады, деревья, трава, веревки для белья, деревянные столы и целый ряд всевозможных ячеек, стаєнок, гаражиків, курятников, голубятен, заборчиков, оград, за которыми настоящие городчики, старые доски, аккуратные стопки кирпича. А еще дальше – сказочный африканский город. Старый гаражный кооператив с собственными спиральными улочками. Поэтому здесь повсюду очень много крыш и разнообразных переходов «выше земли». И здесь много птиц, потому что большая часть деревьев – что-то ягодное-кістянкове, а все вертикальные плоскости прикрыты несколькими пробами дикого винограда. Мало у кого из станиславівських кошек возможен такой образ жизни. Чтобы жить и в доме, и в этом кошачьем раю. Поэтому они такие особенные. Они – ни элита, ни селюхи, ни пролетариат, ни криминалитет, ни бездомные, ни заключенные. Они спражнісінька местечковая богема. Центрально-европейская.

 

Фрузя старшая. И единственная, которая родилась в этом доме. Ее братья похоронены рядом. Простушка, которую невозможно отличить от норвежской лесной. Глаза и лоб от рождения имела такие, как у гениального делятынского резчика и пророка Турчиняка. Она обнаружила больше милосердия и сдержанности, когда в ее доме стали появляться следующие поселенцы. Сначала Мера. Ее надо было передержать, но она прижилась. Хоть и психически неуравновешенный. С лица похожа на экзотическую гуцулку (настоящую, но нетипичную) и так себя ведет. Или не дается коснуться, или млеет, обнимается и хочет цілуватисі. Порой они спят вместе на одном столе, сворачиваются, как уроборус или инь-янь. Могут часами смотреть в окно, а могут куда-то идти на ночь, несмотря на мороз. В каждом случае эти дамы никогда не кричат друг на друга, никогда не спорят, хоть вне дома делают вид, что не разбираются.

 

Еще есть Мартин. Подобранный в детстве в бандитском районе. Без глаза, глаз зашито. Он научился ориентироваться с монокулярним видением, но имеет специфическую пластику. Страшный исследователь. Ему ежедневно нужно не просто побыть на улице, а что-то там увидеть, осмотреть. И Мартин хочет, чтобы с ним общаться не как котом, а как с человеком, хотя бы ребенком.

 

Еще есть спасенный новородок Томаш, который постепенно стал самым крупным котом в доме. И есть надворные – Црна, что всегда ждет еды, Маугли, которая постоянно рожает и бросает детей не-знать-где. Все они действительно – как роман, который стоит только записать.

 

В подростковом возрасте я знал, что хочу исследовать зверей. И знал, что хочу писать. Поэтому мечтал писать книжки о зверятах. Обстоятельства подталкивали к такому. Писать книжки про что-то другое в тогдашнем Советском Союзе казалось мне аморальным. К тому же во время моего детства появилось очень много файних писателей-анималистов – Джеральд Даррелл, Бернард Гжимек, Фарли Моуэт, Жак Ив Кусто, Джой Адамсон, Василий Песков, Карло Маури…Ради этого я даже стал биологом.

 

А потом все как-то так пошло – к тому же я сам до этого докладався как мог – что сначала стало можно, а потом стало надо писать о куче совсем других вещей. Хотя я очень надеялся, что через каких-то пять-десять лет независимости писать про зверей будет уже нормально. Ведь все будет налажено, а такие книги должны быть в каждой развитой культуре. Я ошибался в расчетах. Даже теперь, через двадцать пять лет, писать только о зверях кажется несколько аморальным. Хотя это так интересно.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика