Новостная лента

«Нет мира»: Франко и война

11.10.2015

Первая мировая война пришлась на последние годы жизни Ивана Франко. Когда она взорвалась, Франко был пожилым, напрочь больным человеком, однако его дух – тот, что «тело рвет к бою» (и это следует воспринимать образно как жизненную силу, как умственно-эмоциональное приключение), его интеллект оставался ясным и критичным, а художник в нем и полемист, каким он был, отзывался на события в непосредственном времени. Когда война заканчивалась, Франко уже два года как не было. Метр нашего писательства, блестящий сатирик, чуткий лирик, рафинированный модернист отошел в ее разгар.

Я полностью сосредоточусь на художественных произведениях писателя, тематика которых – Первая мировая война и отношение к ней, или же вызванные ею пертурбации, на их содержательных аспектах и поэтике, на связи между содержанием и поэтикой. Это горстка текстов, найдрастичніші – на протяжении десятилетий оставались вне сборников, и только 2008 г. взято в пятьдесят второй, дополнительный том к Собранию произведений.

Иван Франко, на ту пору метр украинского писательства (он, как и австрийский император Франц Иосиф I, отойдет 1916 г.), отозвался о войне, в частности, п’ятичастинною поэзией «великой войны». «С великой войны» – широкоформатное панно, в котором война является фоном, но не единственной темой.

Первая строфа этого длиннющего стихотворения определяет отношения между субъектом и событием (лирическим субъектом и войной); описывая влияние войны на себя, лирическое «я» прибегает к распространенной в то время в украинском писательстве аналогии с картинами природы. Лирический субъект сравнивает войну с бурей, а себя – с тростью, над которой она пронеслась:

Большая мировая война

Так прошуміла надо мною,

Как буря прошумит грозная

Более гибкой тростью.

Этот построен на сравнении контраст углубляет следующая строфа, изображающая, как буря-война ломает дубы, калечит здания, опустошает поля и поднимает крыши. Что, в частности, в немецкоязычном експресіонізмі является игровой деконструкцией атрибутов мещанского мікроуніверсуму, у Франко – серьезные. Документируя в катренах ходе войны, переход Галиции, что превращается в территорию и плацдарм боевых действий, от одного войска к другому, «С великой войны» Франко вводит в словарь обозначения новейшей на то время техники, и как раз этот технический сторону, описанием которого увлекается Франко, сближает пассажи этой поэзии с теми образцами футуризма, что ґлорифікують техническую цивилизацию, предсказывая ей большое будущее, правда, Франко – скорее хронист, чем ґлорифікатор; хронист, обоняние которого, изящный и точеный на образцах народно-поэтической, ориентированной на природу традиции, не воспринимает «препаскудный дух бензины», как сказано в последней строке последней строфы второй части стихотворения:

С помощью руля и пружины –

В чваль, лишь оставит за собой

Препаскудный дух бензины.

«В чваль»? Но «вчвал» – это о лошади, о быстрый конский бег. Развитие техники опережало возможности поэтического лексикона: сегодня нам не придет в голову так описывать быстрое движение автотранспорта.

Франковый стих – словно струна музыкального инструмента, напяленный между фольклорно-романтической традицией и миром технических новаций. Изображения нового с помощью словаря известного маркирует ситуацию говорящего и представляет собой также путь модернизации патриархального мира, словно пытаясь сгладить слишком стремительный врывания технического модерна в патриархальный уклад, где человек был в близких отношениях с природой (это совсем не означает ідилійних или гармонических). Такое вещание стремится снять остроту между старым и новым, традиционным и модерным, рустикальним и техническим, злагіднює переход от одного к другому, превращает – в поэзии – революцию на эволюцию. Тем большей гордостью проміниться это «по-нашему – самолеты», Франко открыто празднует наличие слова, способного сказать без допоміжників:

А в воздухе, словно незримые

Велитенськії жуки,

Говорят аэропланы,

По-нашему – самолеты.

Когда в начале этой строфы аэропланы-самолеты сравниваются с жуками, то это уже в корне другая диспозиция, чем «в чваль» в отношении автомобилей. В таком сравнении звенит что-то даже ласковое – это уже существенно больше, чем просто попытка опереться на привычное.

Аэропланы сравниваются с гигантскими жуками, а выстрелы пушек напоминают «мол[вот]ьбу гучную». На примере «пушечных» строк особенно хорошо видно пребывание лирического субъекта в поисках, испытания компаративных опций:

Говорят аэропланы,

И частійше, словно град

Или мол[вот]ьбу гучную,

Слышать выстрелы пушек.

Одни бухают, как ступы,

Бамкають, словно колокола новые,

Тарахтят, как боб зелізний,

Карабины машинові.

Принимая технический прогресс, затаив восхищение, ведь – война, Франко позиционирует технику нейтрально – как такое, что находится по ту сторону добра и зла. Техника – средство. Да, новая, доселе невиданная, она вызывает удивление, восхищение и смятение, однако как только ее использование открывает этический аспект: «для добра или для разбоя».

Проблемы лирического субъекта со здоровьем, что их привела не война, отодвигают в третьей части вдруг на второй план картины войны, изображением которых он так увлекся – перед индивидуальным страданием война теряет для лирического «я» свой тематический, образный, поетикальний потенциал. Слово «боль», употребленное в этой третьей части, ничуть не касается ни опыта, ни восприятие войны. Лирический субъект жалуется на свое самочувствие, и эта жалоба, это обнаружение себя, в котором чередуются марева и физическую боль, разворачивается на много строф, оттесняя заанонсовану в названии стихотворения тему на марґінес. На свой лад это означает, что человеческое «я» в своей боли и страдании озвучивается сильнее найгуркотливішу баталию. И снова, уже в конце стихотворения, война врывается в дом лирического субъекта, в мир страданий, в котором он, кажется, закапсулований и обречен. Эта обитель метафорическая, ведь лирический субъект напівбезпритульний: в родной стороне он стоит, однако, на пороге «какого-то неизвестного дома». Неметафоричне, а буквальное столкновение лирического субъекта и войны так и не происходит, скидаючись, наконец, на одно из тех грез наяву, преследуют больного говорящего:

И все те, что при нем были,

Так же парой пошли, –

Или много их было или мало, –

И следа никакого не стало.

Значительно критичнее звучит другой стих Ивана Франка о войне – «Царские слова», в котором писатель задействует тему войны для чувствительного инвективы против имперских амбиций России, незваной «любви», которую «понесут» царские войска «миллионами штыков и сотнями пушек», но война не становится предметом критики сама по себе.

Если в стихотворении «С великой войны» домінуть три вещи – сравнение войны со стихией, техническую сторону войны, и ситуация лирического субъекта, то «Царские слова» – одета в одеяния стихотворения полемика, в которой в очередной раз оказывается дар Франко-публициста (мастера полемического слова) и острая и горькая проницательность Франка-мыслителя, его умение видеть за кушпелою моментальных акций ґлобальніші политические, или, как модно говорить сегодня – геополитические процессы. В этом стихе поэтика уступает место политике. Она не исчезает полностью, однако так же очевиден ее ауксиліарний характер. Форма стиха – привычное и удобное для Франка леса.

Формально стихотворение состоит из 11 строф на три строки и завершающего катрена. Стихотворение начинается словами:

Всем народам и во все времена

Вопим отсею грамотой:

«Нет уже під’яремної Руси!»

То, что начинается торжественно-возвышенной декларации – не более, чем риторический прием. Говоря устами царского декрета, и как бы солидаризируясь с ними, Франко на самом деле только привлекает внимание к ним, ибо уже следующая строфа разрыхляет бравурный патос, ставит его под сомнение, заставляет задуматься:

Чтобы не было ее, с той целью

Мы залились две монархии разбить,

Мир роз[д]авить зелізною пятой.

Если первые две строчки второй строфы как бы ведут дальше возвышенность предыдущей, то уже третий строка откровенно с этим диссонирует, и хотя Франковый «мир» означает «мир», как «мир», весь словесный ряд лексема за лексемой деконструює вступительный патос, наращивая имманентную ярость и ненависть, разрушительное, деспотически-своевольный характер змальовуваної действия. Поэтому: не «хотя», а именно потому, что «мир»: раздавить «железной пятой» мир – это гораздо больше и далекосяжніше, чем нарушить мир в его современном значении. Осцилування слова «мир» между двумя приемами – это как бы сигнал от прошлого в современность, от тогдашнего «мира»-мира до настоящего мира, это темпоральный перекличка, а заодно и путь, которым «мир» (в значении мир) перекочевывает к нам, будит из летаргии одновимріного «мир – война», выхватывает из шаблона, который довольно легко – поблагодарим Орвеллові – убаюкивает: «Мир – это война, война – это мир». Проблема мира проблема мира, не только украинской – как тогда, так теперь. Мир – не только мир: он охватывает мир и светскость.

Третья строка второй строфы розщіпає емотивно-смысловой пуговицу, после чего одеяния лукавого речи-цитирование спадают. Третья строфа:

Чтобы заставить нас полюбит,

Мы все славянское племя наострились

«Истинно-русскими» хоть силой сделает.

Можно быть святым, праведником, и вас не полюбят – а что говорить о принуждение к любви. Любовь и принуждение – несовместимые величины, разве что стокгольмский синдром. Их сталкивания – в литературе дает ґротеск (как средство сатиры), в жизни – страдания, несправедливость, насилие. Франко попадает в самую суть – как тогда, так сегодня. Франко – и это тот случай, когда можно сказать: увы – актуальный.

Величие одних основывается на унижении и элиминации других. Концепция успешной России не предусматривает уважения, терпимости, признания права другого быть другим, а также права на его инаковость. В основе этой «погрешности» лежит искаженное представление, что такое успех, величие, красота. Это напряжение в виде тезиса и ее росписи (на самом же деле – дезавуирования) структурирует все следующие строфы: «любовь» понесут войска «миллионами штыков и сотнями пушек». Улавливает Франко и то, что посягательство направлено не только на фигуру Другого, а на человека вообще: «Я не пожалую салдатів миллионов». В итоге этого проекта «Россия должна пол / Одна, большая, рай чиновников и шпионов…». Величие, построена на отвержении кодекса гуманности, имеет фатальные последствия.

Привлекает внимание написанное в первые месяцы войны стихотворение «аллегория»:

Застрекотало в вершине дерева,

Какой-то там звірик имел гнездо в дупле;

Подстерегли его две хижії птичьи,

На него дружно бросились в мгле.

Он дернулся, их крылья злопотіли,

И когти крепко впились ему в тело,

Все трое враз вниз они взлетели;

Коршуны сейчас принялись за дело.

Без крика, гладко постулявши крылья,

Языков рады, что победила их сила,

Быстренько клюют у него глаза.

Вот мне приснилось этой ночью.

Почему «Не аллегория»? Что хочет сказать поэт, давая стихотворению такое название? Зачем это «не»? Что говорит оно? Или выпадает – и тогда «Аллегория»? Или скорее, если бы оно могло выпасть, тогда была бы «Аллегория»? Если так, почему оно не выпадает? Это «аллегория», потому что сон (как открывает в последней строке Франко)? Но сон и является местом аллегорического речи. Ответ подсказывает и то, что это «сон», и дата под стихотворением: «Писано 22 падолиста 1914» – нередко паратекст – ключ к отпиранию комнаты стиха. Ибо разве не сон является реакцией сознания на действительность? Продуктом осмысления Первой мировой войны является и стихотворение «Войско теней. Военная приключение с г. 1167», в котором Франко путешествует в далекое прошлое, и ряд других произведений писателя, что не стали здесь предметом рассмотрения.

Хотя Франко так отчетливо не задекларировал свое отношение, как его младшие современники, от Стефаника и Черемухи в особенности, Осипа Турянского, его стоит позиционировать не по другую сторону в войне, а по другую сторону войны: на пороге смерти, больной, истощенный Франко находится на стороне мира.

Нет еще мира, и не видать еще конца

Великой, всемирной войны,

Каком уровне не знаю;

Уже миллионы мученического венца

Вдостоїлись немного не в кождім земнім края,

– так начинается стихотворение «Во человіціх благоволеніє!» от 3 января 1916 года.

Стихотворение «Приятный вид», написанный 8 февраля 1916 года, ословлює ситуацию мира, описывая это состояние как приятный. «Бесчеловечная» война людей подается как ссора, а мир как приязнь. Это – суммирование предыдущих Франковых поэтически-полемических разговоров о войне, по поводу войны и в контексте войны, а заодно и итог этого разговора:

Приятный вид, когда бурное море

После метели втишається,

Когда после тяжелых облаков сльотавих

Лазурем небо чистеє гордится,

Когда война бесчеловечная кровавая

На мир сменяется,

И вражда между двумя людьми лукавая

Искренней приязнью устороняється.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика