Новостная лента

Нет мозга – нет проблем

30.04.2016

 

Курт Воннеґут. Ґалапаґос / перевод с английского Вадима Хазина. – Черновцы: Издательство 21, Вавилонская библиотека, 2017. – 224 с.

 

Человечество погибает, и лишь нескольким случайным лицам удается спастись. Попав на остров Ґалапаґос, они становятся прародителями нового человечества. Такой себе Ноев ковчег…

 

 

Символическая форма и материя нового человека

 

«Ґалапаґос» – роман-антиутопия, в котором ожидаемо увидеть бы новую суперлюдину с новыми сверхспособностями, перешагнула на высшую ступень развития. Но такие перфекционистской представление – это только наши, читательские, искаженные потребительским обществом, иллюзии. На самом же деле, за Воннеґутом, счастье и радость для человечества существуют не в высшем развитии, не в благах цивилизации, а в примитивном существовании. Когда первой и единственной потребностью является потребность добыть какое-то пропитание для себя. Зачем такому человеку традиционные формы тела, зачем руки, ноги или большой мозг? Это все лишь перегружает существования нового человека. Поэтому новое человечество похоже на тюленей – с ртом и плавниками. Очень удобно, практично и легко.

 

Такая новая форма, и даже материя тела у Воннегута мотивированы. Новые люди покрытые пухом, что на буквальном уровне является полностью понятным эволюционным процессом: одежды на острове нет, а утепляться как-то надо. Но здесь просто невозможно не прочесть жестокую иронию на невинных «белых и пушистых».

 

Воннеґут играет символами. Думаете, образ так называемой новой рибоподібної человека на Ґалапаґосі случайный? А случайные сравнения людей нашей так называемой доґалапаґоської эпохи к рыбакам? Одни и вторые являются рыбаками в буквальный или небуквальний способ: новый человек только и делает, что ловит рыбу, чтобы есть и жить; старый человек, преимущественно в роли бизнесмена/коммерсанта, «рассчитывает на огромный улов вкладчиков». И важно одно: рыбаками эти люди есть независимо от размеров своего мозга. Но про мозг мы еще поговорим.

 

Ґалапаґосчерновецкий «Ноев ковчег» и другие библейские аллюзии

 

Неслучайно вспомнила я о Ноев ковчег. Это один из главных символов романа. Как и все «пассажиры» ковчега, герои «Ґалапаґосу» также жили попарно на острове. Но заметим, что гетеропарою была лишь одна – ведь из мужчин прибыть на остров смог только капитан. Возможно, написав этот роман лет через тридцать, можно было бы и лесбийскую тему раскрыть, но Воннеґут тогда этим не занимался. Так вот, жили они попарно, но все, в силу разных обстоятельств, были бесплодными. То через старость, через моральный стимул не передавать потомкам своих хронических заболеваний. И это одна из общих черт, которые объединяют всех героев – так называемых «новых адамов».

 

И это не единственные библейские аллюзии. Яркой является параллель с ветхозаветной традицией сакрализации имени. Так, половина гостей, что должны были отправиться на Ґалапаґос, были не теми, за кого себя выдавали. Одни – с фальшивыми фамилиями, вторые сознательно скрывали свое прошлое, третьи вынуждены были делать это намеренно, другие носили одежду с именем предыдущего владельца. И только девушки из племени канка-потому что пользовались своими настоящими имена, которые, правда, кроме них никто не знал. И именно они были удостоены стать праматерями. С другой стороны, такая проблемность относительно идентификации человека старой четко противопоставляется человеку новой – которая избавилась от бремени как-то называть себя, а значит всех последствий, масок, ролей. Теперь она имеет лишь единственный идентификатор – запах, который изменить невозможно. «Человек является тем, кем она есть, и ладно». И в этом заключается справедливость, честность и, фактически, идеальность новой формы человеческого существования.

 

Продолжая библейские аллюзии, видим эпизод: безнадежный корабль с еще более безнадежным капитаном никак не пристанут к желаемому острова, капитан шутит про гору Арарат, к которой, как мы знаем, пристал наконец Ноев ковчег. Или в другой раз, когда автор сравнивает борьбу на земле к борьбе Давида и Голиафа, видя в ней суть всякой борьбы, метко отмечая: разве когда-нибудь Голиаф победил Давида на уровне видов?

 

Кстати, о борьбе видов

 

Не только название корабля «Байя) где Дарвин», но и открытие Ґалапаґоських островов, и неоднократные размышления о выживании сильнейшего делают этот роман своеобразной эволюционной антиутопией, где величайшей вехой является большой мозг человека. И здесь появляется единственное, но существенное замечание: человеческий мозг эволюционирует в сторону своего уменьшения в объеме. Воннеґут почему-то не учел этого. Ведь с такой перспективы весь замысел автора не слишком держался бы купи…

 

Ну и самое важное в романе – это сарказм относительно бездарности и неспособности человеческого мозга (который к тому же еще и слишком большой). И этот сарказм присутствует постоянно. По каждому случаю Воннеґут не забывает высмеять этот орган. «Человеческий мозг слишком большой и лживый, чтобы приносить пользу». Он является и причиной немой беспомощности, которая была одним из крупнейших бедствий человека (особенно среди мужчин!). Ибо мозг таки ничего не решает. Все зависит лишь от угла зрения человека. И это – вторая Воннеґутівська красная нить в тексте: вещи не меняются, а меняется лишь суждения людей о все вокруг. И вклад Дарвина, по его словам, ярко иллюстрирует и подтверждает его теорию. «Вот какое большое было значение простых суждений в ту далекую эпоху большого мозга».

 

Безжалостная ирония и бессмысленный пафос

 

Не без иронии Воннеґут пишет и о любви. Речь идет о две параллельные истории любви Мэри Хепберн, модераторки создания нового человечества. Когда-то она имела любимого мужа, который умер перед отъездом; потом имела одного поклонника, что потерял свою гордость и честь перед ней и перед собой. Потом все повторяется на корабле: перед прибытием на остров умирает ее только что назначенный человек, а капитан-поклонник теряет лицо и уважение. И здесь, наверное, речь не идет о уроки от собственных ошибок. Здесь, скорее, тонкая ирония относительно человеческих чувств, особенно на склоне лет.

 

Красивые и часто неуместные афоризмы, которые выбрасывает компьютер, – который, кстати, только своим попаданием на остров и единственной функцией красноречия через цитаты уже есть иронии – тоже добавляют бессмысленной пафосности. Они как будто и случайно возникают через слово-запрос поисковой системы, но создают определенный диссонанс в конкретных сюжетных эпизодах, не украшая их, как могли бы, а создавая такой диссонанс, который часто граничит с черным юмором.

 

Ирония Воннегута присутствует постоянно – но как красиво она подана! Приведу несколько ярких пассажей. Уровень рождаемости нового человека регулируют дельфины-косатки и акулы – «и никто не голодает»; к слову, благодаря им решены и проблемы, обусловленные старением. Или: двое героев лежат убитые – «и солнце опускается на мир, в котором миллион лет назад столько людей считало, что выжить должны сильнейшие». Или: фразы из повседневного обихода старого человека («Я картатиму себя вовек…», «Простите…», «Не могу поверить, что такое совершил…»), что часто звучали скорее эмоциональными возгласами, чем смысловым сообщением своему собеседнику, для Воннегута звучат как «извинения за внезапные помрачения ума». Или: отсутствие рук нового человека лишь принесла пользу – «и все люди теперь такие ласковые и безобидные». Или: старый человек даже в своих мыслях была жалкая и смешная – потому что только она могла утешаться мысленно событиями, которые еще не произошли и могут вовсе не состояться».

 

Голос автора

 

Наибольшую интригу держит персона самого рассказчика, который в течение повествования время от времени намекает о себе, и лишь в конце называется и выводит собственную биографию на чистую воду. Тем, кто знаком с другими романами Воннегута (например с «Завтраком для чемпионов») это лицо, это альтер-эго, уже знакомо – это Килгор Траут. В «Ґалапаґосі» он же Леон Траут.

 

Ну и конечно, не без автобиографичности в творчестве Курта Воннегута. Прежде всего, его участие во Второй мировой он был одним из немногих уцелевших свидетелей бомбардировки Дрездена (о чем подробнее знаем из «Бойни номер пять, Или крестовый поход детей»). Бесспорно, опыт войны невозможно искоренить из сознания человека, а, следовательно, с творчества. И роман «Ґалапаґос» не исключение. Ведь в романе речь идет о 1986 год (роман написан в 1985 году) – грядет большой экономический кризис, который завершается тотальным уничтожением человечества. Уничтожением за авиаудары, которые, как и на войну в целом, неоднократно смещает акценты автор. Война, по Воннеґутом, возникает из-за нелогичной и эмоциональную спонтанность так называемых патологических личностей, которые, к сожалению, облеченные властью. И вся эта борьба и красивые лозунги о защите природы — на самом деле лишь прикрытие. И здесь Воннеґут пророческий и прозорлив, как никто.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика