Новостная лента

Николай ШАНТА: «Если Бог захочет, чтобы что-то существовало, то так оно и будет»

24.09.2015

 

 

Ныне, 23 октября, известный русинский писатель и постоянный автор Zbrucа Николай Шанта* отмечает день рождения. Редакция сердечно поздравляет метра русинской литературы, а предлагаем Вам ближе познакомиться с его пониманием жизни, литературы и русинства.

 

— Господин Шанта, что для вас означает “быть русином”?

 

— Я так об этом думаю: как в природе появилось много растений, так и появилось много народов и языков. Если Бог хотел, чтобы я был русином, то на это его воля. Я считаю, что надо уважать волю Божью, потому что мое бытие есть глубочайшим смыслом этой воли. Поскольку, этот смысл есть всегда глубже, чем мы себе думаем и в течение жизни я пытаюсь его открыть и познать. В этом контексте, мой личный измерение “быть русином”. Ведь я не выбирал быть русином, или сербом или венгром. Оно так мне дано и я живу тем, что мне дано. Так же, как и не выбирал, где буду жить, здесь в Сербии, или в Украине, или где-то еще.

 

— Из Вашего эссе о церкви “Растет там, где посеяно” выглядит, что принадлежность к определенной вере и определенной церкви, является для Вас практически тем же, что и принадлежность к определенному народу. Быть русином – это быть греко-католиком?

 

— Да, в моем мировоззрении быть русином таки означает быть греко-католиком, хотя по дефиниции это не должно быть так, поскольку есть много православных русинов. Я понимаю греко-католическую церковь, как ту, которая з’єдунє два мира. Как и говорил в том эссе, восточное и западное, как две легкие: правая и левая. В сербских русинов исторически сложилось так, что некоторые приняли православную веру и стали сербами. Определенный период здесь царили мадьяры и тогда, некоторые из нас приняли католичество, стали мадьярами и потеряли свою идентичность. Русинскую идентичность сохраняли только греко-католики, без влияния государства, в котором проживали. Если бы не было греко-католической церкви, то, пожалуй, и нас бы сейчас не было.

 

Среди русинов есть много русофилов. Есть тому объяснение?

 

— Мы живем в окружении сербов. Наши дети учатся за сербскими учебниками русинском. Однажды моя дочь вернулась из школы и сказала “Папа, наша колыбель в Косово”, я сказал “Нет, наша колыбель в Карпатах, а Косово – это сербская колыбель”.. но в учебниках истории пишет так, что все началось с Косово. Мы не имеем аутентичных русинских учебников, где рассказывается о нашей истории. Это извечная проблема не только нашей нацменьшинства, но и хорватской, албанского и т.д. – это один сегмент. В сербской историографии не имеет такого понятия как Киевская Русь, но Киевская Россия. Наши историки пытаются сейчас решить и актуализировать эту проблему, чтобы в Сербии знали о Киевскую Русь. Кроме этого, сербы за дефиницией пророссийски ориентированные и живут в окружении российской пропаганды. И национальное сознание, о котором мы говорим, сохраняется нашей церковью, поскольку наши священники и интеллектуалы, обычно, проукраїнсько ориентированы. Несмотря на это, есть мало людей, которые бы хотели познать настоящую историю, прочесть ее. Обычные люди думают то, что слышат на телевидении.

 

— А почему нет учебников русинской истории, если есть Тамаш, Рамач, Маґочі, Жирош?.. Почему никто из русинских интеллектуалов не напишет то, что можно было бы показывать детям еще до того, как они пойдут в школу, чтобы они знали истинную историю их народа?

 

— Сначала мы имели проблему формирования нашей интеллектуальной элиты, чтобы мы вообще могли функционировать как сообщество, чтобы мы имели кадры, которые бы могли формировать институты. Сейчас было бы целесообразно делать популярные учебники об этом, но не знаю, народ теперь кладет патриотизм и национальные чувства выше, чем предыдущие генерации. Когда сегодня сказать молодому лицу, чтобы отдала своего ребенка в русинскую школу, несмотря на патриотизм, она того не сделает.

— Можно ли считать, что у русинов церковь выполняет функции государства и встает вместо нее?

 

— Да, церковь и культура служат нам государством. Подам статистику: сообщество Врбас насчитывает 60 тыс. людей, из которых 50 тыс. – сербы, которые имеют 4-5 писателей. На той же территории до 4 тыс. русинов есть 7-8 писателей. Мы нуждаемся в культуре и в церкви, потому что это наши единственные институты, через которые можем самовыразиться.

 

— Есть русинская молодежь заинтересована в культурной и церковной жизни? Не отпугивает ли их это в определенной степени архаичность?

 

— Сегодня, заинтересовать молодежь чем-то, что требует метательного труда, нелегко. В наших культурных общинах по селам, где живут русины, молодые собираются, играют, поют, танцуют.. Здесь всегда найдется кто-то, кто будет читать, писать. Имеем Национальную раду, которая старается сохранить функционирование той системы. И это нелегкая работа, потому что деньги и мотивация ненадежны. Много наших людей, как младшие так и старшие, никогда бы не имели возможности поехать заграницу, если бы не были членами культурных сообществ или к церковной жизни. Молодые русины сегодня имеют различные варианты, где проводить время. Они могут одни выходные провести на Фестивале традиционных танцев в г. Коцур, а другие – на фестивале Exit в г. Новые Сад. Не надо ожидать от наших фестивалей, чтобы были похожими на Exit. Индивид не должен жить только в так называемом современном мире, так же как только в архаичном.

 

— Как так случилось, что в Сербии, которая имела таких правителей как Броз Тито, Слободана Милошевича, которые не слишком любезно относились к имеющимся в стране нацменьшинств, русаки смогли выжить, не поддаваться репрессиям, истреблению и сербізації и сохранить свою идентичность?

 

— Это тема, которую я осветил в своем романе сербском языке Панонска неман (Панонска чудовище), где описывается положение русинов в последней войне, ибо они были и на хорватском, и на сербской стороне.

 

То страшное, до чего нас довели воюющие народы.

 

С самого начала сербская политика, несмотря на свою репутацию в мире, была высоко корректной к русинам, по сравнению с венграми, которые за 2-3 поколения ассимилировали 300 тысяч русинов . За правления сербов нам был предоставлен жизненное пространство. Этом вероятно и помогло то, что мы есть греко-католиками и наш обряд имеет черты восточного, как и у сербов.

 

Также в этом церковном смысле они нас уважали за то, что имеем один календарь. И они нас воспринимали как нечто напівбратське. Учитывая етномім русин они нас воспринимают не как, .. к сожалению…

 

Сербы відріклись от большого количества людей мусульманской веры, даже несмотря на то, что они были принадлежащими к тому же народу. Это исторический промах. вместо миллионов сербов, могло бы быть на миллион больше, однако другой веры. Но не было исторической мудрости, которую должны были мадьяры и словаки, в чьих наций бурлит разнообразие конфессий. Думаю, что в этом и есть промах православной церкви, что не толерантна к другим верам.

 

Мы, русины Сербии имеем апатридну национальное сознание. Не до конца знаем кто мы. Мы не до конца украинцами, потому что у нас отсутствует до конца украинская сознание. Я считаю, что мы являемся частью украинского народа, старейшей украинской диаспорой (с 1745р.), но до подписания договора между Украиной и Сербией для врегульовання вопрос об Украине как нашу Родину, никак не доходит по ряду причин.

 

— В одном из есев иронично говорите о писание сербской. А не видите ли писание сербской как возможность представления русинами себя для мира? Почему русинская литература выражается в основном лишь на русинском языке?

 

— Правда, я тоже так думаю про этот вопрос. Поэтому и написал новый роман на сербском языке, чтобы открыть нашу литературу. Академик Юлиан Тамаш и писатель Владимир Кирда также, и мы пробуем себя представить в сербском контексте. Но это очень тяжело происходит, не из-за того, что романы нецелесообразны для сербской литературы, поскольку мы и сами читаем их литературу и контактируем с ними, но из-за того, что сербский культурная политика больше уделяет внимания своему национальному корпуса. Очень тяжело обеспечить государственные квоты, переводы на другие языки нашего автора. Но мы работали над этим, и были в министерстве по этому вопросу. Думаю, что мы сделаем это возможным, что будем со временем иметь такой же статус, как и сербские писатели. В журналах нас публикуют, не могу пожаловаться. Но меня никогда не будут поддерживать и продвигать, потому что я не являюсь сербом.

 

— Скажите, писания русинском языке, чтобы получилось что-то стоящее требует большего мастерства? Выбор слов не является таким большим…

 

— В отношении поэзии, то нужно иметь первичное ощущение с естественным языком. Когда взглянем, например, китайская поэзия проста, единодушна в выражении, но большая в своих высказываниях. Такую поэзию можно писать и на русинском языке. Народным языком, такой, как общаемся. Когда говорим о философскую литературу, эссеистику, то имеем проблему, потому что не имеем достаточно понятий. У нас отсутствуют философские термины. Так же и при написании дискурсивных текстов.

 

— Которая по сравнению с сербской и украинской будет русинская литература? По профессионализму, как вы можете их сопоставить? Или это один уровень, или еще нет?

 

— Думаю, что 3-4 русинские писатели дошли до того уровня, когда могут конкурировать с лучшими сербскими и украинскими. И когда читаю других авторов, замечаю, где мы слабее и чего не знаем. Но и замечаю, какие чувства я имею, но сербский писатель не имеет, например, феномен исчезновения. Мой народ исчезает. За 2-3 генерации его не станет. И я это знаю. Однако сербы об этом не думают. И большие народы о таком вообще не думают. Потому что когда ты знаешь, что скоро не останется твоего следа в этом мире, тогда имеешь глубокую тему для освещения в литературе. Однако необходимо еще и уметь это хорошо описать.

 

В отношении украинцев, меня приятно удивляет и вдохновляет то, что у вас индивид может жить, как писатель. Что появилась такая система, когда государство создает фонды, стипендии, гонорары. Что индивид может жить, как художник. Путешествовать, писать и быть посвященной только этой работе. У нас такое невозможно, особенно среди русинов. Должны еще чем-то заниматься, но не имеем этого необходимого времени для писания.

 

— В Воеводину с Украины приезжало много наших интеллектуалов. Могли бы их охарактеризовать? Есть разница между генерациями ?

 

— Раньше, 20 лет назад, когда обсуждали кто что читает, замечал, что был более информирован, потому что сербы переводили много мировой литературы. Сегодня, после Независимости, у вас появился новый движение, с быстрыми трансформациями, генерации молодых писателей предстают как мировые писатели. Они присутствуют в Европе. Плюс в том, что Польша здесь также сыграла важную роль, ибо после вступления в ЕС, много профессоров, исследователей, писателей, получили возможность ездить туда выкладывать, перекладывать, имеют много контактов.

 

Вы ушли вперед, а мы остались на месте. 20 лет назад мы имели несколько лучшие условия для интеллектуалов, чем украинцы в Советском Союзе. Сейчас это абсолютная противоположность. Я смотрю на Львов с некоторой ностальгией, потому что это мир в котором я бы хотел интеллектуально развиваться. Великая трансформация социума состоялась в Украине. Потому что, например, ты приехала сюда как молодая интеллектуалка исследовать что-то новое. У тебя большие возможности, которых не было у меня в твоем возрасте. И я вижу как ты тут общаешься со своими друзьями по всему миру, замечаю какая у вас мощная культура “путешествий”, желание увидеть мир и открыть себя для мира. У нас такого нет. Мы прижаты проблемами, имеем послевоенный синдром. Вы имеете военный синдром. Он реанимирует человека, послевоенный его умерщвляет.

 

— Продолжая тему писания, вы часто называете себя “писателем без читателя” не бывало у вас такого желания, мысли, экзистенциальный кризис, когда вам хотелось перестать писать?

 

— Это первоначальный вопрос каждого писателя. Сегодня прочитал у одного сербского писателя, что бороться нужно даже за одного читателя. А этого одного читателя я всегда имею в виду свои дочери, или сына, или друга. И точно знаю, что мой роман прочитало по крайней мере 100-200 человек, по популяции 14 тыс. людей этого вполне достаточно. С своими некоторыми своими читателями я разговаривал и для них это что-то значило. Но у меня есть потребность иметь постоянную коммуникацию с читателями и об этом говорил и написал в последнем романе сербской. Имею большое желание функционировать хотя бы в какой-то образ в украинской литературе.

 

Я пишу и для себя, не только для читателя. Для меня литература служит дверью, через которые выхожу из рабства. Много кто не способен пройти сквозь те двери, поскольку для этого требуется интеллектуальный труд и не каждый к этому готов. В нашем случае, рабство – это борьба за нагу экзистенцию, преследование материальных благ, а также идеологическое рабство, рабство своего самолюбия, и самое тяжелое рабство – бессодержательности. Литература открывает эти рабства, называет их своими именами, и освобождает нас от них.

 

— Что чтение значит для вас как для писателя?

 

— Главная работа писателя не писать, а читать. Потому что тогда, когда читает, он знает, что уже было написано и не должен писать о том, что другие уже писали. Также, когда читает, открывает внутреннюю энергию тех текстов, она влияет на него и открывает его собственную энергию. Создается определенная синергия и определенный творческий импульс… Чтения является отдельной культурой, которую не имеем права потерять.

 

— Также у Вас есть сравнение о том, что литература и личность переплетаются, как коса, можно в эту косу личности вплести другое искусство?

 

— Абсолютно, когда я говорю о литературе, то имею в виду искусство как таковое. Потому что литература – это и есть искусство, через которое себя выражаю. Но абсолютно понимаю художников, которые выражают себя через кисточку и краску, также композиторов, которые самовыражаются через универсальный язык музыки. И я бы хотел, чтобы через литературу можно было так универсально выражаться, как через музыку. Язык имеет свои ограничения, поэтому и появилось переводчество, как новое искусство.

 

Человек отличается от другого через то, что имеет свой язык и может обдумывать мир. Поэтому неизменно переплетается речь и внутренняя сущность индивида, взаимно накладываются и наполняют друг друга.

 

— Каким Вы видите будущее русинов и русинского литературы и сознания?

 

— Вся эта русинский авантюра началась 270 лет назад, и книгой она и закончится. Мы начали быть осознанными и выраженными с первой труда Г. Костельника, 1904 года, так же и закончится все одной или несколькими книгами, где будет описано возникновение одного народа, как ветви другого, как жилки русинов от украинцев, что жила и живет здесь.

 

Правда, процессы ассимиляции делают свое. Например, в Сримській Митровіці видим, что люди забыли свой язык, однако все еще помнят свое происхождение и держатся своего русинства. Потому что дело не в том, что ты здасишся и станешь сербом, вопрос в том, сербы тебя примут. А они хорошо себя знают, и знают, что ты точно не их. А те, что уже ассимилировались и денаціоналізувались имеют тенденцию тянуть за собой и других. Это как с грехом – грешный человек считает себя не такой греховной, когда на грех натолкнет и других. Опять возвращаемся к тому месту, с которого начали… на Божью волю.. если Бог захочет, чтобы что-то существовало, то так оно и будет.

 

Разговаривала Юстина ДОБУШ

 

* Николай ШАНТА родился 23 октября 1959 года в Дюрдьові. Поэт, прозаик, эссеист.

Живет в Комурі, работает в г. Новый Сад, Сербия, в НВУ Руске слово, ответственным редактором русинских книг.

 

В период с 2000 по 2005 работал на должности директора НВУ Руске слово.

 

Опубликовал книги: Водена игла, (сербском) 1985; Заяци, 1985; Ослухованя/Ослушкивања (русинском/сербском); 1989; Варґоч, 2004; Откривање света (перевод на сербский Даница Вуйков), Вселенска черкотка; 2015. Драмы: Фонтана, 2007; Сон в Львов, 2008. Роман: Папуча страцена в Львове, 2011.

 

В этом году выходит вторая книга эссе Шантовки и роман сербской Панонска чудовище.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика