Новостная лента

О Смараґдову Оазис.

03.11.2015

(Из Книги: Сказки о Человеке. IV.)

 

 

Когда Араб Ади Ассан, пленный западно-африканским племенем Тарґійців при случае одного из первых — сегодня уже півказочних — походов Арабов на Ґараму, был благодаря своей хоробрости освобожден и збірався покидать тарґійський край Сангаджу, — сказал ее король, Амґгар:

 

— Я, Сіді1) Ади Ассани, в течение своего долгого жизни слышал много о чрезвычайные своей отвагой дела, но в правду того, что ты теперь задумуєш доконать — не верю. Скажи, молодче, еще раз: кто советовал тебе важитися по дело, непонятная разуму человека?

 

Здесь так тихо стало в кругу собранных под синим небом между шатрами мужей, что слышно было, как шевелило листья мимозы под прикосновением белых муравьев.

 

А Араб сказал:

 

— Повелел мне это завещание моих родителей. Есть где-то на север от Великой Пустыни — извещает он, — Оазис, некогда славная своими как дорогие изумруды фараонов зелеными пальмами. Финики, которые там созревают, есть солодчі чем финики Белад-эль Джерід’а или Тіфлет’а, женщины там лучшие еще, как преславні красавицы Улед — Делім’а, а гіяцинти имеют запах индийских бальзамов. И чтож, — за одну неизвестную мне вину кого-то из родителей моих, ее обладателей, — эта Изумрудная Оазис от долгих, долгих лет заклятая тайной, трижды горесною судьбою…

 

Тоскливо посмотрел Араб на зеленіючий вдали пальмовая роща, и сказал:

 

— Пленными крепостными далекой чужбиной скитались досіль все потомки этого моего предка, а Оазис сделал какой-то злющий Джин невидною для человеческого глаза так, что никто из странствующих по Пустыне не видит ее и не видит никто из путешественников Оазис. Это словно остров Смерти на глазах живущих людей. Но слушайте, мужи Сангаджи! Тот из потомков прогнаних обладателей Оазиса, так как я перейдет огонь великой борьбы и станет искать отчизны своей и возвращаться к ней незбагненими еще досіль никем из людей просторам Великой Пустыни, ведомый только голосом Вірующої Тоски, — и не испугается каких-либо мучений, и незгаряючим огнем большого усилия будто мечом добывать себе пути, — это, как извещает завещание, будет первый, что снова увидит заклятую Оазис. И его, этого вірующого, увидят яко первого по долгих летах ее обитатели, и будет день стрічі их с ним днем освобождения и воссоединения их с миром солнца и живых людей…

 

То говоря, Ади Ассан отбросил белый бурнус, и показывая клеймо горіючого меча на своем левом рамени — добавил:

 

— Вот знамение моей володарского рода, по которым меня когда-то там в Оазисе узнают. Неужели-же надо мне еще чего, Таргійці?

 

И здесь Араб, я умолк. Ему не ответил никто. Даже Амґгар утонул на волну в глубокой задумчивости. Колиж перешла волна первого зчудування, Большой Марабут, наймудрійший жрец края, первый вознесся на своем месте и сказал:

 

— Восемнадцать лет тебе, сынок, и горячая у тебя душа, как жар только что разожженного огня! Кто из людей в твойому возрасте ведает о тайне замыслы богов? И я говорю и открываю тебе, что проклятая богами Оазис, о которой говоришь, Ассани. Знай — это голос тебе наиболее враждебных духов, что взывают тебя самотного в Пустыню, — смерти твоей желают они, чтобы не стало более вашего рода в отечестве твоем. Ибо жестоко наказывают разгневанные боги. Поэтому и привлекают они тебя найсвятійшим, что есть у тебя — знаменем отцов твоих. Не веришь — не думаешь, что лучше тебе повинуватися, и радоваться здесь достойной наградой повиновения твоей?

 

И Ассан молчал. Тогда отозвался самый первый полководец, Кель Ізгабан, и сказал:

 

— Разве ты не знаешь, Ассани, что не в беспредел достигает власти Сангаджи, — быстро ты встретишься с враждебными племенами, которые сто уоружених мужей навлекут на тебя одного? А как уже первыми вне пределов Сангаджи достигнет тебя их скрытая, смертоносная стрела, гадючою отруєю перепоєна?

 

И Ассан все еще молчал.

 

Навпослід забрал слово сам Амґгар и год:

 

— Надо-еще и моего слова в советы лучших моих советников? И я говорю и обявляю тебе, Ади Ассани, что поставлю тебя в нас самым высоким между Імргадами, этими крепостными, между которыми ты досіль жил, и наперекор твойому возрастные желаю видеть тебя в совете моем. Теперь скажи: останеш здесь другом короля, хочешь бродить по дорогам, которых не знаешь, просторами, которыми не шел еще никто, с силами, которых у тебя молодого еще нет, на встречу краевые, более тебе далеком и чужом, чем причудливый мир насонної сказки?

 

И Араб, выслушав это, взглянул на небо и сказал:

 

— Позволь мне идти за моей тоской, Амґгаре.

 

И за два дня он — как повествуют предания — действительно отправился в дорогу, в направлении на север от столицы Сангаджи, чудуючи последний раз Тарґійців:

 

Ассан не имел с собой никакого проводника.

 

Мегері, верблюд, на котором ехал, был ему теперь одинокий друг. Говорил, правда, Ассанові один старый, и как говорили все, очень опытный Імргад, что не только Великой Пустыни, но даже пустиних степей Сангаджи даже с проводником не перешел никто. Нет там говорил Імргад — ни одной одинокой оазисы, невидно ни малейшего корчика, ни мельчайшего ручья воды. Страшные пески и только пески простираются от одного края к другому, и дуют жестокие ветры так, что как кончит свирепствовать Кгемзін, то начинает еще лютійший Гарматтан, а вспокоіться этот, то свирепствует еще грізнійший Геблі. Кто там не сгинет с прагніння — извещал Імргад, тот быстро умрет с голоду, кто не умрет с голода, того забє жар солнца, а кого это не убьет, то наверное погибнет в волнах гоненого неустанно ветрами песка. А в ночи — учил опытный старец — все опасности вдвое такие грозные.

 

Все то припоминал себе теперь Сиди Ади Ассан.

 

Он думал еще и о том, что ему говорили тарґійські достойные, думал об осторожности наймудрійшого мужа Сангаджи и великое слово Амґгара, но пока-что он не останавливался, не сворачивал с пути, а ехал что раз дальше, все на север от столицы Таргійців.

 

А странные, неизданные досіль Ассаном пустынные степи стали действительно приближаться.

 

Видел Ассан, сначала, как все пространство вокруг, кудиб не посмотрел его глаз, был покрыт черным острым камнями так, что выглядело оно иногда, вроде Мегері ступал с трудом по замерзшим и истрепанных на куски льдах какого-то черного языков агат моря. И понурые черные скалы вздымались инода везде, с каждого стороны, на целом безкрайному горизонте, одна от второй лячнійша мертвецьким видом и мертвецькою краскою, грозной величю и своей затаєною враждебной всякому сотворінню силой. Казалось Ассанові временами, что небо и земля и вселенная все развалившиеся великанським орканом в грузы, и почивают так по Пустыне в страшном одиночестве разрушенных миров безліч’ю поваленных гор и верховіттів, холмов и скал, скелистих шпилей и пропастей, гранитных и базальтовых стен и бесконечными свалками черного и красного камней.

 

Вроде везде царствовала Смерть.

 

Но Арабова душа радовалась в самых своих глубинах этим горесним но свободным безмежам, и они ехали дальше.

 

Впоследствии ему приходилось перебіратись ровными как стрела спадами каминных стен на другую сторону дороги, перерезанной когда большой рекой на два могучие берега, из которых один ужасал их страшливою как пропасть бездной, а второй — гладкой как стекло высотой. А инной дороги не было, разве та, что за ними. Но Ассан не думал никогда заворачивать. Он пускался очертя голову с найтемнійші пропасти вместе с Мегері, который полз вниз осторожно, словно молодой леопард, хоть человек и зверь значили кожду пядину добытой дороги кровию набитых камнями ран. И не ужасался Ассан сковзьких как стекло вершин, которыми ему приходилось подниматься в гору, потому что тогда он выбирал из грузов большие камни и острыми відломами тяжелых гранитов бил, бросал и шел так долго об гладкие стены, пока не вилупав в них несколько крепких лестниц, по которым двигався сам и помогал верблюду. Что с того, что потом днями целыми он не в силе был воздвигнуть напряженными до предела ветвями и даже смоквы не мог удержать в розранених руках?

 

Ассан радовался побідною борьбой со скалами и поступал дальше.

 

Горіюче солнце жгло их и ад, как пылающая медь вавилонских жертвенників, высасывало из земли жестоким лучами кожду и найдрібнійшу тень. разливая под ними и над ними, везде и всюду душливий как ад океан золотого жара, выпивало из их груди почти последний дых жизнь, что зверь и человек как будто тянули свои собственные трупы, и лютой жаждою воды жерло их в нутри так, как жрет степной пожар высохшую траву, — но разве оно лучше, как томленная ярость бунтливого гнева сжигает день и ночь душа невольника? И колодцы встречали они по длинным дням муки, завалены калом путешественников и зверей, стервой мертвых пресмыкающихся, птиц и червей, грязею порохніючих человеческих и звіринних костей, и они пили эту воду и брали ее с собой в мешки из кожи суданских коз, и только такую воду пили и потапали дальше в страшно розсвічених безкраях Пустыне.

 

— Таким жаром буду любить когда моего коня и мою Зоіру — думал Ассан иногда.

 

И снова он спешил в дорогу, все дальше и дальше, на север от столицы Сангаджи.

 

Но смараґдово — зеленые пальмы не обявлялися их глазам.

 

Им на встречу белели только порохоніючі косты существ, убитых путем по Большой Пустыне. И появлялась там эта неумолимое, почти неминуемая смерть всюду: была она в студено молчаливых каменных скалах и грузах, в ненаситнім кровию лучами пустынного солнца, в перепоєній гнилью воде, и была эта смерть в чатуючих кругах супов и воронов, и в ночном голодном голосінню жаждущих стерва гиен. А когда они однажды глубоким по кости и горячим как жевріючій пепел песком іхали вперед, наступая чуть что не шаг на плохие пустынные гадюки, рогатый лєфу и злющую цорейгу, на черные, желтые и тунезійські скорпионы, ящерицы скінк и сандґеко, на большие муравьи и впиваючіся в ноги ядовитые блощиці, — они нечайно остановились, прикованные к месту, где стояли — необычной на их самотному путевые появлением:

 

Им навстречу шел — весь в красном бурнусі — высокий мужчина, похожий своим видом на одного из тех пол-святых мужей Сангаджи, которым на имя Тольба, это есть — „книги відаючий“.

 

Увидев Ассана, Тольба поднял в верх обе руки и призвал громким голосом:

 

— Хтоб ты ни был, мандрівче — выслушай меня!

 

Это было именно после полудня на долго перед часом Маґгреб, в которую по оазисах Муеддіни взывают народ к вечерней молитве. Вокруг простирались мертвецько фіолєтними и червоножовтими кітлинами и долинами кремневые, пісківцеві и известняковые звали, цятковані тут и там белыми как снег слоями соли, оса чего и думал сначала Ассан, что тот мужчина проживал где-то здесь в одной из невидимых пещер отшельником, и зная хорошо все пространство вокруг, хочет обявити Ассанові важную весть. Блаженно ибо есть зреть в благословенную час Маґгреб на совершившееся доброе дело, радующий душу Пророка.

 

Так Ассан поздравил достойного мужа, ожидая его слова.

 

А Тольба сказал:

 

— Не знаю, кто ты есть, мандрівче, нет не ведаю целей дороги твоей. Равно знает только мой дух, тайнами найдавнійших книг и опытом жизни в этом одиночестве просвещен — должен сказать тебе, молодче?

 

Ассан велел ему говорить.

 

Тогда Тольба год:

 

— Ты едешь в дорогу, из которой еще никто не вернулся.

 

А когда Араб в ответ стал изо всех сил смотреть в направлении своего пути, Тольба молвил:

 

— Каменными просторами іхав ты до сих пор, ни зелени, ни деревьев не стрічаючи, горіючим солнцем жженый, прагнінням воды угнетенный, только гадюками и скорпионами, жадливими трупа супами и гиенами проводжуваний. Но теперь, кудиб ты и не вернул, мандрівче, ты встретишь небосяжні горы песка, которых еще не перешла человеческая нога, с тех пор мир миром, а небо небом. А ты, молодче, сам один, и как вижу — смертельно усталый, голодом пожалуй из всех сил твоих истощен…. О — иди ко мне и стань моим гостем, помощи от одного из грядучих больших караванов ожидая….

 

И Тольба приблизился к верблюда.

 

И Ассан — неустанно себя перед глядящими, спросил:

 

— Это дорога на север?

 

Тольба ответил:

 

— Это….

 

— Да тот, кто туда едет, должен перейти эти пески?

 

— Должен, сын мой.

 

На это Ассан, піднісшися на верблюде, крикнул:

 

— Прочь! Скорпионы и гадюки, жара солнца и острие гаммадового камни милійші мне как ты, привиде мерзкий! Будь ты себе пять раз Тольба, себе ты спрячь свою раду и голоса ее по мошеям Марабутам и их прислужникам, — для меня — блакіть неба — одинокая святая книга, а мой глаз — мой один проводник! Так вон мне дороги, священный трусе!

 

И Ассан, не оглядываясь по за себя — быстро поехал дальше.

 

Впоследствии, правда, стала душа его трівожитися оса невгомного февраля гнева, которым вскипевшей против такого лидера как Тольба, — и Ассан хотел оглянуться вне себя.

 

Но он еще раз проклял Тольбу — и не оглянулся.

 

Он еще и назад не оглядывался, что каміниста Гаммада покінчилася, и в Большой Пустыне наперекор всем, что говорил о нем когда-Ассанові старый, очень опытный Імргад — начались цвитучі левады зелено-желтой гальфи, этого спасения уставших и виголоднілих верблюдов.

 

Но не только зеленую гальфу увидел Ассан. Цвели им тут на встречу еще и домрагн и ґельґелян, беґґель и тегак, густой шіг и мягкий сфар, путались под ногами шнурами розцвілого повой аренкад и сбейт, простирались далеко кусты мимозы и артаї, белой азелі и желтого меркгу, скрепляла их грудь своим запахом пахучий артемизия и радовали их глаз пустынные лелії и тюльпаны.

 

На волну и человек и зверь словно услышали волнение холодного воздуха везде страшливий жар их мучения.

 

Невжеж это-бы какой добрый ангел и вправду сжалился над ними?

 

И казалось Ассанові еще раз, что нормально он поступил, не слушая Красного Бурнуса.

 

Но кто это был? Что это значило?

 

А что как таєнно судьба захочет отомстить?

 

Ассан вздохнул.

 

Что это за непонятная тайна окутала пути к Изумрудной Оазиса?

 

Впоследствии день погас, и Большую Пустыню вгорнула ночь.

 

Никогда еще Ассан не ждал ночи так, как сегодня.

 

Мегері, его верблюд, ступал все поволійше. Иногда он становился тихо и протягивал шею, будто хотел положиться, а его телом стали потрясать дрожи, после которых Мегері хватал неотложными и глубокими віддихами воздух, словно задыхался.

 

Араб задумался.

 

Невжеж этот Красный Опир хорошо ему советовал?

 

На миг, правда, ему казалось, что ласка судьбы была с ним. Недалеко от места, на котором они остановились, а в какое Мегері направлялся вперве против воли

 

Ассана, созрел Араб удивительно чистой своей водой Оґлю, одну из тех постоянных, глубоких колодцев Большой Пустыне, их не в силе засыпать жаден Клемомзін, никакой Гарматтан. Тай Ассан быстро, не помня о своем прагніння, напитков верблюда, принукав его положиться, и не путая ему ног, бросился по гальфовій леваде собирать что лучшей свежей наживы для Мегері:

 

Гальфи и шігу, мягкого аренкаду и толстого листья гефени.

 

А Мегері лежал спокойно как никогда, но не ел много, только чего-то страстно нуряв голову в душистой зелени, и чудно пристально смотрел на своего господина.

 

Ассан же, не забывая ни на миг о появлении Красного Видива, словно пугался тайных врагов и убил караулить целую ночь и ухаживать больного зверя.

 

Он разложил с голуззя живичної тальги и душистого потолок большой огонь, и сжег в нем целую вязке зелье, похожого видом на алєнду, запах которого прогоняет в степи кругом от очага гадюк и скорпионов. А спустя приладив себе на еду две скінки — ящерицы, которые ему лучше было убить как одну из встреченных сегодня газель, — окутався с головой своим белым бурнусом, и поджав под себя ноги, утонул немо молючим взглядом в овидах против себя.

 

Пустынная ночь уже давно расстелила свою безграничную блакіть.

 

Она такая безграничная, такая непонятная была эта ночь, как безграничное и необыкновенное было в этой пустыне все: ее камінисті пространства и ее песочные звали, жара ее солнца и мич ее ветров, дороги, которые вели, и муки, которые на этих дорогах человека ожидали. И пока пустынею сиял ее жестоко розсвічений день, то хотя здесь и там можно было мандрівцеві увидеть границы пространств вокруг: граница черных верхов делила на овиді землю от неба, желто-красные очертания песков отрезались везде от счорнілих скал, котловины и долины уходили глубоко в землю, а небо здвигалося так высоко, словно солнце сияло ровно между ним а землей.

 

А ночь в пустыне словно не имела каких-либо границ.

 

Серебром луны побеленный песок земли словно сливался воедино с небом, развевались на его овиді мягкими облаками далекие верхом и скалистые вершины, — от востока до запада, от севера на полдень — она одна, необъятная и непонятная:

 

Найчистійшимн лазурами Востока сияющая, небесная блакіть пустынной ночи.

 

И Ассан немыми устами шептал:

 

— Благословляю тебя, Изумрудная Оазо.

 

Горіючо золотым блеском светили здесь звезды так, казалось, близко к земле и такой ослепительной безліч’ю, вроде вперве от сотворения сияли все, и вперве сияли во всей своей красоте. Заправду — целая земля словно окутана была блакитю этой ночи и ее горіючими звездами, а с землей как будто жались к серебряно золотой киреі ночи человек и зверь, дерево и сечение, камни и песок — без слова и без згуку, неворушно и почти без вздоха, словно блаженны тишиной, в которой есть тишина спящего жара солнца и тишина спящих вихрей, тишина камінистих скал и песочных пропастей:

 

Целебная, как Бог, тишина пустынной ночи.

 

И снова сладко было Ассанові думать об Изумрудную Оазис, о ее тайну и те муки, что его ждут. Он пододвинулся к верблюда, гладил его долго, приложил ухо к его левой ребра и стал слушать:

 

Но в груди Мегері гаркотів тайный боль.

 

Ассан до утра сидел около него, боячися, что он не сможет встать.

 

Но Мегері был достойный корабль пустыни. Он в ночи как будто подужчав, а когда підлітаючі стаи египетских голубей стали возвещать день, дался своем господину послушно знарядити к путешествию, и нос Ассана спустя легко и быстро, не становясь и не склоняя головы, словно божья ночь вернула ему всю древнюю силу.

 

Ассан відітхнув.

 

Чего ему еще бояться?

 

На волну он стал снова думать о Марабута и его прислужников, о Імргада и тайного Тольбу.

 

Но в ближайшей селитьбі тарґійських пастухов, где Ассан в последнее достал себе ячменя и пшена, фиников и арбузов, сказали ему, чтобы не ехал на север, только повернул на восток.

 

— Почему? спросил Ассан.

 

— Потому что там вас ждет смерть, — ответили пастухи.

 

А старшей между ними сказал:

 

— Это Страна Смерти Эль-Ареґ, никем не одолиме царство песков. Почему ты спішишся туда, когда тебе, молодче, еще следует утешаться солнцем?

 

Но Ассан сказал:

 

— Потому что мне туда дорога.

 

И снова они стали уезжать. Все дальше и дальше — на север от города Тарґійців.

 

И быстро Ассан остановил верблюда, и они стали ехать поволійше.

 

Перед ними стали простираться от одного конца к овиду второго желтые, кучами рыжего песка языков красноватый снегами покрыты и везде завалены просторы На одном месте покоились эти пески равными, как рукой приглаженими площадями, где-дальше вздымались неворушними языков стены стенами, так близко друг другу, что Ассан муссов руками отваливать пески, промощуючи верблюду дорогу. То они свисали над головами едущих зубастыми, твердыми как камни сталяктитами, то западалися нечайно и глубоко, отвираючи перед глазами странствующих такие горесні пропасть, что Мегері, ступая над ними узкой, как тропинка, под напором найлекшого шага осипуючимся просмиком, ревел трівожно и дрожа прижимался к равной, как выглаженный спад, стены пісковини.

 

Долгими часами висели так іздець и его верблюд между бездонными как адовы глубины пропастями, а желтыми, как смерть, песками, такие невидатні и малые, такие бессильные и беспомощные, что в этих прірвах и на этих верховьях они человеческому глазу являлись двумя ползающими птицами, которые там, где из под ґгурдових холмов выступала черная земля ґари, исчезали с глаз без следа.

 

Волнами думал Ассан, что эта страна песков быстро кончится, и начнется снова гальфова левада.

 

Но песочные пропасть каждый раз більшали.

 

Теперь стал Ассан думать о смертоносных, Красным Мужем упомянутые ветры, лютуючі Большой Пустыне и он погадав, что эти ветры между этими песками мусілиб его вдруг с верблюдом погубить.

 

И он что волны смотрел, пески не кончаются.

 

Но они только зачиналися.

 

Тогда Ассан стал пристально глядеть на небо, видя, какая краска есть этого неба и его облаков.

 

Небо было еще светло-голубое.

 

И еще один день, и после и долго еще небо было голубое.

 

Но когда однажды вечером сошел месяц — Ассан увидел, то его круг был багровый, аж черный.

 

Так это бы действительно Его знак

 

Ассан вздохнул.

 

И человек и зверь словно слышали грядучу опасность, и они что сил спешили саганами, этими широкими долинами среди пропастей песчаных пространств, надіючися, что в само время они покинут Краіну Смерти, Эль-Ареґ.

 

Но ночь покінчилася, и снова настал день, а они все ехали между песками. Мегері шел при том, правда, все еще давным своим трабом, но Ассан чувствовал, что больной зверь с напряжением последних своих сил служил ему, потому что целую их дорогу значила кровавая пена, падающая густыми клубами из мегерівого рта.

 

А везде началось что-то странное.

 

Такая большая тишина становилась вокруг, словно в лоне земли стихало всю жизнь, вроде замирал и легкий ветерок и найніжнійший ветерок, застивало кругом немо-мертво все, что было движением и голосом, зморожуване далеким дыханием некой грядущей Великой Смерти.

 

А пески Эль-Ареґа не кончались.

 

Через некоторое время начало смертельное омертвение земли вгортати и Ассана. Ему становилось душно и тесно, как в горіючій печи, в горле и на губах, на лице и в носу, и на руках он чувствовал сухой огонь, такой убийственный, всю кровь висмоктуючий, как эта мертвая духота вокруг.

 

Теперь ему стал привиджуватися везде тайный Тольба, но Ассан сожженными устами шептал:

 

— Я верю.

 

И целовал он знак горіючого меча на своем плече, и ждал целебной ночи и был счастлив.

 

И ехали эти два, смертельно уставшие, голодом и жаждою истощены все дальше и дальше, не обращая ни раз с выбранной на север от города Тарґійців.

 

Но вслед за черно — багровой луной увидел Ассан круг второй часа ясного дня на полуденный стороне неба явление, которое ему зморозило сердце:

 

Большую, красную тучу.

 

За той первой напливали тихо и неумолимо как смерть вторая, третья и больше, — а внедовзі целое небо стало палаты великанським красным пурпуром подобное в той волне к горіючого свита.

 

Тускливими сяєвами отражались те небесные огне на земле, пеленали пески пустыни и ее камнях скалы красными сумерками — и впоследствии языков стояло в огне все:

 

Земля и воздух, овиди и небо.

 

Самум идет!

 

В немом, словно этот небесный пурпур страшной тишине почти слышно было, как тайные огне обхватывали кожду волну воздуха.

 

Самум идет!

 

Словно завізвані кем бросились Ассан и Мегері почти одновременно на землю, но верблюд, кладучися, схитнувся, плюнув кровью, как в шинке, в сторону, а Ассан отвернул голову, чтобы не смотреть на его последнюю муку.

 

И в эту волну яростно языков оркан наступающая волна воздуха проняла Пустыню от одного конца к другому. Так могутний был этот первый дуновение Самума, что песок из всех песочных валов, засыпь и площадей вокруг духнув одной огромной тучей ген под пылающее небо, затемнил собой весь кругозор, и яростно свистячими, языков хлюск железных бичей волнами стал скорійш молний прорезать пространство между небом, а землей. Так непереможно могучи были эти розшалілі волны Самума, будто порывали с собой все: просторы песков и просторы камни, все скалы и все верхом, а с ними словно выдирали відвічним глибам круг земли и небосвод весь, и метали и разбрасывали и толкли этим всем в четыре стороны света, розторощуючи и стирая всю землю на песок и порох, и шпурляючи этим песком и этим грузом с тріюмфуючим ревом ген в тремтюче, как кусок развешенной красного полотна волнующее небо.

 

Тьма как ночь вгорнула Ассана.

 

И казалось ему, что Красный Тольба и Марабут и Імргад словно звали теперь к нему везде самумові ветры, но он близок к смерти как никогда, соответствовал этим віщуючим голосам:

 

— Я верю.

 

Иногда волна вихрей проходила над ним с такой силой, что он чувствовал против нее языков письмо мимозы и диву давался, что вихри не пірвали его с собой, и не растерзали ген под небом на куски; от ударов песочными бичами у него кровавилося лицо, нос и рот, его кождый вздох был борьбой между жизнью а смертью, но этот молодой Араб шептал наперекор всем Джіннам скровавленими устами равно:

 

— Я верю.

 

А Самум выл и сходил с ума, как своего собственного уничтожения жаждая.

 

В какую-то волну после волны бичованого ветрами песка стали со звінким свистом перерезать волны дождя, — от земли до неба бил один всеоглушуючий. вихрями целой Пустыне гудучий шум, небо как будто вполне здерте с небосвода развевалась везде темные тучи несеного ветрами песка последними красными трепетами — а впоследствии Араб стал как будто вращаться кругом в волнах ветров, не видел уже ни краски неба, ни песка, а по какой-то волне не слышал уже более ничего.

 

Его вгорнула глухая тишина, в которой была тьма как ночь, и стояли неворушно три большие серебряные звезды.

 

И наступила тогда одна волна короткая как смерть, а длинная языков вечность. Душа Ассана ушедшая, окутана темными крыльями великого забвения. А когда он опамятавсь и пробудился, уже над его головой не гудели вихри, только кружились и каркали пустынные вороны, и ясно было и погідно, — и третий час пополудни. Ассан-же одним движением тела вознесся с земли, отрясаючи с него песок, навеянный на Ассана Самумом.

 

Невжеж?

 

Это была эта самая пространство Ареґу — и как будто нет. Здесь и там распознавал Ассан звали, видел перед Самумом, но песочные звали покоились теперь иначе как передтим, и другой был теперь их вид. Некоторые-же места были совершенно без песка, и покрыты такой обширной и свежей зелен’ю, что Ассан протирал глаза, не веря, что это действительно так. Но быстро он убедился, что это то пространство, которым он шел, шел, — ибо недалеко от себя увидел Ассан трупа мертвого Мегері.

 

Араб отнял от него припнені мешки с водой, в которой после Самума не было ни капли, закрыл глаза мертвого верблюда цвитучою веточкой тамариска, и шепнув как будто второе слово последнего прощания, пустился идти.

 

— Теперь надо мне путешествовать пешком — подумал Ассан.

 

И сказал: так пойду пешком, — и пока у меня дух последней силы, буду идти.

 

Тай пустился в дорогу.

 

Шел он так некоторое время, вышел на высокий верх, и когда перешел его и стал спускаться в долину, он увидел нечайно что-то, чего еще не видел его глаз:

 

На фоне голубого неба вздымались высоко мраморные здания и святыни великой, как египтійська пираміда, построенной Оазиса. И лучше блакіті неба и ясноти мраморів вилискували сяєва листья множества высоких как обемліски пальм, цвитучих ген вокруг Оазиса такой зеленью, как зелень самых дорогих изумрудов Фараонов. А подле них захватывали глаз мандрівця веселая зелень ґранатів, нежно-унылое листьев оливки, чудно чеканные листья опунции, стройные языков йонські колюмни аґави, и полная очарования темная красота каруби. И цвело все кругом изумрудных пальм, увенчанных еще и розовыми и голубыми звонками, гирляндами винограда, и корягами цвитучих путешествие, ясмину и гіяцинтів, которые приветствовали мандрівця запахом самых сладких бальзамов.

 

А из Оазиса, стали приближаться к Ассана непроглядны, святочно з’одіті ряды людей: достойные как жрецы старики и хорошие мужи, красивые как весна женщины и нежные как ґазелі девушки, милые ребята, и маленькие веночки несущие дети. Приближались они все к Ассана среди звуков сладкой как забвение музыки и пения, и пели они о Обладателя, который полон Вірующої Тоски покинул крепостное счастья и стал искать Смараґдової Оазиса, и только той Вірующою Тоской ведомый, поконав сто мук и сто смертей.

 

— Чудно торжественно приближались они к Ассана, а он сложил руки на груди и ждал на них с поцелуем— — — — — — — — — — — — — — и здесь прогомоніло и прошло все, как еще одна сказка лазурових ночей исконного Востока.

 

________________

1) У Арабов титул значительных родом.

 

[Воля (Вена), 1920, Т. 3, Ч. 4, С. 129-138]

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика