Новостная лента

Обновленные формы религий

13.10.2016

 

Португальский публицистка, румынский поэт, австрийский прозаик «антикапиталистического толка». И я, с Украины. Почему именно эта четверка? Почему она именно такая, а не другая? Будто определена путем жеребьевки квалификационная группа на чемпионате Европы: Португалия, Румыния, Австрия, Украина. Понятно, что из такой группы Португалия выйдет первой, борьба же за второе место поточиться между другими тремя командами.

 

Но здесь не футбольные сборные, а четыре отдельные авторы. Не футбольный чемпионат, а международная книжная ярмарка. И шведские организаторы отбирают участников для каждого из тематических семинаров не жеребьевкой, а с каких-то других, мне не известных соображений и мотивов. Так вот именно португальскую публіцистку, румынского поэта, австрийского левака и меня, с Украины, решено свести вместе на 45 минут в совместном семинаре. И тема этого семинара – «Новые дефиниции свободы».

 

Внутренне сопротивляясь, я в течение недель, если не месяцев, ищу свой сюжет. О чем он может быть? Чтобы говорить о новых дефинициях, надо знать, какие старые. На ум не приходит ничего, кроме ветхозавітного «свобода как осознанная необходимость», а также «прыжок в царство свободы». Ну и незабвенное «свобода свободная висвободжуватися». На всякий случай вспоминается собственный строку «Свобода выглядит иллюзорно».

 

И тогда подсказка находит меня в момент, когда до отъезда на книжный форум остается меньше недели. Она находит меня в совершенно предсказуемом месте – в Киеве на Майдане Независимости. Позднего вечера мы оказываемся на нем в поисках позднего ужина. Только что мы показали «Энеиду» в Национальном художественном музее на Грушевского – там, чуть выше Лобановским и спинами беркутов, куда уже не долетали бутылки с молотовом. Теперь мы на Майдане, я смотрю на прежние Профсоюзы, ныне упакованные в какую-то такую обертку – то тканевую, или еще какую-то, будто некий новейший Кристо всласть поработал над этим объектом. На обертке я прочитываю огромные прописные буквы слоґана: FREEDOM IS OUR RELIGION.

 

Имею, думается мне. Имею по крайней мере одну новую дефиницию.

 

Свобода – наша религия. С этим уже можно ехать – и к атеистической Швеции тем более. Спасибо за такую своевременную подсказку, Киев.

 

После этого постепенно обозначается весь тот контекст. Дом профсоюзов как headquaters of protesters. Как организационный центр. Как импровизированный полевой госпиталь. Как пункты сбора и склады медикаментов, продовольствия и теплых вещей. Как множество других функций, большинство которых остается под покровом тайны. Со стороны власти: постоянные попытки его захватить. В частности ночь с 10-го на 11-е декабря, когда их было сдержанно и остановлено. Или еще одна ночь – с 18-го на 19-е февраля, когда они, прокравшися крышами, его подожгли. Черт побери, там же, кажется, погибли люди! Понемногу мы уже и забываем, что такое действительно было, что люди там сгорели. Весь мир знает о тех, которые погибли в других профсоюзах – одесских, 2 мая 2014-го. О тех же, которые погибли в Киеве, предпочитают говорить «пропали без вести». Недоз’ясовані жертвы борьбы за свободу. Ведь свобода – наша религия. FREEDOM IS OUR RELIGION.

 

Впрочем вопрос едва не философский: какая религия, насколько и в какой мере зживається со свободой? До какого предела религия (каждый, любой) и свобода взамен себе не противоречат?

 

Я полюбил тот слоган, выписанный огромными прописными буквами на обертке мемориальной здания, еще и потому, что в нашей довольно религиозной (хоть и поверхностно религиозной) стране он если и не против течения, то в любом случае против шерсти. Он звучит так смело-дерзко – чуть не атеистически, а минимум эретично. Заметьте: не «Религия – наша свобода». И не, скажем, «Христианство – наша религия». А «Свобода – наша религия». То есть если эта свобода абсолютная (а о какой бы еще велась речь такими большими буквами?), то она включает в себя и свободу от религии. То есть свобода в нас на самом деле вместо религии. Как-то так.

 

В этой связи мне тут же подумалось, что религиозная поверхностность (как у нас) парадоксально и является самой глубокой религиозностью. Там, где человек в своей религиозности хочет идти вглубь и искать собственных ответов, начинается самостоятельное мышление. И оно зачастую способно подорвать основы религиозности, по крайней мере нашей византийской. Оно ведет к протестантизму как минимум. А как максимум – к атеизму. Например, шведского.

 

Вспомнилось, как семь лет назад во Львове группа шведских журналистов расспрашивала меня о нашей религиозно-церковную ситуацию. Я не эксперт, поэтому отделывался самыми общими представлениями. В итоге я решил взять мягкий реванш за все то расспросы и самому спросить гостей, что именно они, шведы, считали бы сейчас своей религией. Честно говоря, я ожидал услышать в ответ, например, «экология». Но они, немного подумав и посовещавшись между собой взглядами, пришли к несколько более широкой совместной ответа – современность. То есть модерность, потому что они сказали «modernity». Modernity is their religion.

 

Сейчас мне кажется, что из этого вышел бы неплохой украинско-европейский проект слияния религий. То есть схрешення их модерности с нашей свободой. Возможно ли это вообще? И если да, то каким образом они с собой сживутся?

 

автор фотографии — Валентин Кузан

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика