Новостная лента

Осеннее. Памяти Кабана

29.10.2015

 

Каждую осень нас выгоняли в пригородные поля на сельскохозяйственные работы. Это продолжалось месяц и по-своему радовало нас: никаких лекций, семинаров – фуфайки и сапоги, копание в земле, металлические солдатские кровати, отсутствие даже нулевых санитарно-гигиенических условий. Почему бы не пуститься берега и не подеґрадувати всласть? Мы провозглашали «день ковбоя» и отказывались чистить зубы. Наша работа была тупая и почти рабский, преимущественно приложением до грузовиков и тракторов. Вечером после работы мы часто выпивали. Пока не заканчивались деньги.

 

Но вот они закончились, и я поехал во Львов по новые. Это входило в мои обязанности старосты – получать в институтской кассе наши стипендии. Во Львове я счастливо получил всю астрономическую сумму и решил, что неплохо бы купить для ребят какой-то городской водки, поскольку сельская нам уже через уши лилась.

 

И тут мне встретился Кабан.

 

Я пишу теперь эти строки, потому что недавно узнал о его смерти. То есть нет уже его, Кабана. Этим летом не стало.

 

Кабан был нашим товарищем, студентом нашей группы. Но на деревню он с нами не попал, потому что его випивоха-тренер уладил ему освобождение. На самом деле Кабан на какие соревнования по вольной борьбе также не ездил, а остался во Львове и активно улучшал свое благосостояние, толкая в своем месте (там теперь и вправду «Благосостояние») поддельные джинсы с лейблом levi’s, самые дорогие.

 

Об этом он рассказал мне, как только мы с ним засели в первом попавшемся лабазнике. Кабан любил похвастаться и в тот раз было чем: его карманы трещали от купюр. После четвертой (и рюмки, и часы) я предложил ему навестить наших ребят. От этой мысли сделалось ужасно тепло. Мы закупили полдюжины бутылок и двинулись за город.

 

Тот день закончился настоящей феерией. Водку мы усилили странным сладковато-муторним напитком, который назывался «яблочный Пунш» и продавался в сельской лавке. Нам было по 18 – 20 лет, и мы радовались жизни. Мы назвали себя рок-группой «Волосы Ангела», у нас были с собой две ужасные гитары и табуретка вместо бас-бочки. После наступления темноты мы с песнями и плясками двинулись к гуртяги, в которой жили девушки. Мы неистовствовали до глубокой ночи, впиті и счастливы. Никто и не заметил Кабанового исчезновения.

 

На утро (представьте себе это пробуждение!) мы узнали, что Кабан исчез не просто так. С ним случилось что-то неладное. Кто-то видел, как на рассвете двое милиционеров вели его по обочине шоссе – прочь забрьоханого, со скрученными за спину руками и сильно толченой мармизою. Его отвезли в районную обезьянника и бросили за решетку, а нам осталось страдать яблочно-водочным похмельем и мучительно угадывать, что с нами всеми произошло прошлой карнавальной ночи.

 

Через час-вторую сформировалась более-менее полная версия событий. Вроде Кабан внезапно захотел эротического приключения, но скорее с какой-то сельской незнакомкой. Он незаметно покинул нас в самый разгар рок-концерта и рванул в ночное село. Там он якобы натворил много глупостей. Например, угрожал каждому встречному ножом и вообще вроде всех обижал. При этом и не догадывался, что крестьяне уже начинают готовить на него свой партизанский отряд.

 

Впоследствии он вроде бы напал на местную женщину и будто бы совершил то, что называется попыткой изнасилования. Именно попыткой, так. То есть он повалил ее на землю, и так они барахтались в болоте неизвестно сколько времени – пока не подтянулся отряд и сельские партизаны не оторвали его от жертвы, а потом начали пинать ногами. Милиция появилась значительно позже.

 

Кабану светило от восьми до десяти лет, хотя оскорбленная сельская жительница вроде обещала снять все претензии и забрать заявление, если он на ней женится. Но Кабану родители, люди партийные, влиятельные и небедные, удовлетворили ее определенной денежной суммой, кажется, немаленькой. Той лице было около тридцати лет (напомню: Кабану восемнадцать), и она была одинокой матерью троих детей, каждый ребенок от другого отца. Исходя из этих обстоятельств, Кабану и в самом деле не стоило на ней жениться.

 

От тюрьмы и неожиданного бракосочетания он увильнул, но наши институтские начальники захотели исключить его из студентов. В этом процессе существовала одна формальность: сначала было состояться собрание группы, на которых мы должны осудить его поступок, а следовательно, требовать его исключения. Все были уверены, что так оно и будет, это был вполне привычный сценарий. Как ни кощунственно это звучит, но то была еще одна вариация на вечную тему «Распни!».

 

Наше собрание почтил присутствием сам декан. Действо продолжалось около двух часов, и ни один из нас не выступил так, как предполагалось. Мы из всех сил спасали своего Кабана – не потому, что он был в целом симпатичный чувак и мы его тайком любили несмотря на всю его дурнуватість. А потому, что им – декану, преподавателям, системе – хотелось уничтожить его за нашего прямого участия. И мы оказали сопротивление. Нам приказывали принять участие в наказании, а мы приняли участие в вине. Понимаете, говорили мы, какое право имеем мы осуждать его, если сами того вечера с ним пьянствовали и каждый из нас мог бы совершить нечто подобное – только бы нож в карман. Имелось в виду, что каждый из нас мог бы наброситься на ту сельскую женщину и викачатися с ней в грязи. Мог бы и я? Не знаю, вряд ли. Но я так говорил, потому что это было сопротивление.

 

Это была наша отказ играть по правилам взрослых, в соответствии с которыми коллектив наделялся особыми карательными функциями в отношении отдельного лица. Настоящие советские люди обязательно осудили бы такого ренегата и единодушно потребовали бы от власти его уничтожения. И она уничтожила бы его – «идя навстречу пожеланиям». Но мы не пожелали.

 

Во всем этом крайне непросто отыскать какую-то мораль. Преступление было совершено, преступник должен сесть в тюрьму. Там с ним обошлись бы так, как вели себя со всеми насильниками на зонах Союза ССР. С другой стороны, его не посадили бы в любом случае – на это существовали родители, а тогдашний закон, как и нынешний, был отнюдь не одинаков для всех. Поэтому забудем о морали – нам не до нее, когда речь идет о юности.

 

Потому что юность – это такое чистилище, в котором неожиданно просыпается назойливое ожидание перемен. И как все безнадежно, с каждым мгновением прибывает все больше уверенности – мы вырвемся из этого заключения, жизнь будет долгой, счастливой и настоящее.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика