Новостная лента

Паровіз

28.09.2015

 

Неоковирну коробку общежития

кто-то вынул из кармана

и бросил небрежно

черной теркой крыши вверх

 

вынимаю по одному спички дней

и зажигаю – гори оно!

забавляюсь как ребенок

не заглядывая в завтра

 

Когда, как мы были малыми…

 

Мы – это мои ровесники абсолютные и не очень, которые вырастали в центре Львова, вернее, в „наааайцентрішому” центре Львова, ибо – „На Валах”: ниже „КРЕСТА” (о котором все слышали, но никто не знал, где он именно находится), выше улиц Валовой и Подвальной, побік Пороховой Башни – на „советской трофейці”, ниже Высокого Замка, куда мы (вернее, пацанячо-мальчишеская, безоглядная в своей решимости часть населения нашего неопределенного историко-топографического района) отчаянно пытались затащить девчонок-одноклассниц, полагая, что в темноте и влажности замковых гор те станіть сговорчивее…

 

Так вот, когда-то, когда мы еще были маленькими, а приходила зима, мы любили санкуватися. На той стремительной (теперь сказали бы „крутой”) улицы когда Чарнецкого, потом Советской, позже – Винниченко.

 

Санкуватися – означало спускаться сверху вниз на санках: от Кривоноса – вплоть до Ленина. Сейчас она, вул. Ленина, если кто не знает – называется Лычаковской.

 

И где там – „спускаться”! Лететь карколом – сверху вниз – на санках; можно было и на лыжи (то бишь лыжах), если снег был еще свежий, не утрамбованный; можно было и на коньках, если уже прошла зимними львовскими улицами оттепель и подтопила снег, а потом ударили крепкие морозы, и все стало „стеклом”.

 

Когда спускаешься с горы (горки, холма) вниз, надо было уметь управлять. Не так сложно: два задник (которым таки давалось бедствия!) служили двумя стернами на мягко-покладистім снега. Когда же все становилось „стеклом”, на кон выходили снова пацанячо-подростковые отделы „быстрого реагирования” – мужественные владельцы крепких (в основном самодельных) санок-санків, которые единственно и выдерживали бешеную езду по ледяной поверхности…

 

Были еще „паровозы”. Много санок (не так много – пять-шесть) увязывались в одну обоз, да и везлись сверху-до-низу. Паровозы вообще были признаком малолетних – „малолеток”, которые не умели самостоятельно управлять собственными средствами передвижения на скользкой поверхности.

 

Зато, когда речь идет о „післявідлижний время” – хронологический отрезок нашей истории, когда в начале, как я уже отмечал, заканчивалась оттепель, а потом опять замерзало – надо было особого умения и даже особого мужества. Умение управлять головокружительным движением сверху вниз на „шкляній” поверхности льда с помощью железных полозьев санок. Вот сидишь на санках, летишь ледовой гладью, а тебя „несет”…

 

А найти возможность, суметь звладати с этим гоном и вернуть, а когда надо – и отвернуть смертельную опасность столкновения на пути – вершина мастерства. Поднимаешь передок санок руками вверх, пореш кончиками полозьев по скользкому льду так, чтобы повернуть, куда надо – и радуешься: имеешь удовлетворение, что удалось…

 

Азарт.

 

Да, таких талантливых одиночек-смельчаков было много среди нас. Однако они, как правило, позже преимущественно „списывались” – теряли цель жизни и творчества: кто художником, кто віршарем, а кто и свадебным музЫкой. В конце концов, зневирювалися и впадали в депрессию. Тех, которые „списались”, обычно „списывали”. А, те „списанные”, „списавшись”, преимущественно спивались. Некоторые прибегали и к „аристократичніших” средств. Конец всегда был один и тот же.

 

А паровозики ехали ровненько – кто-то из старших незаметно присматривал за процессом, невстережно для участников процесса вел их сверху до низу – и приезжали к концу, к цели – аж на площадь Таможенную… Малышам радость.

 

Все было бы хорошо, если бы не было машин – движущихся и плохо управляемых препятствий на нашем скользком пути. Если же машины появлялись, мы должны были тормозить, тормозить и обращать „набок” – вправо или влево (тогда преимущественно влево – туда, где было „безопаснее”).

 

Мамы или отцы, когда нас пускали или посылали санкуватися, именно так и напутствовали: „Будь там, где безопасно!”

 

„Безопасность” – понятие относительное, поэтому нас часто „заносило”.

 

Хотя машин тогда было мало, но временами они все-таки появлялись на нашем пути.

 

И тогда – то, как мы были еще маленькими, – каждый (или каждый), из тех, кто был участником тех поствідлижно-шкляно-ледовых гонок, как только вдруг увидел главного врага нашего игрового мира, натужно кричал: „МАШИНААА!”

 

Чтобы предупредить других. И это однозначно означало опасность.

 

Иногда также кричали: „ПАРОВОЗ!”

 

И это также означало предупреждение, потому что „паровоз” – эта длинная „гусеница” взаимосвязанных санок – была тоже сложно-управляемой. Тем более, что на той конструкции сидело поколение, которое не умело управлять тем „паровозом”. Підозріваю из своего полувекового опыта, что не научилось и по сей день. Но это в лучшем случае. На самом деле все выглядит гораздо хуже.

 

Почему мне сегодня вспомнились те зимние забавы? Возможно потому, что сейчас, сегодня я смотрю на наше общество и думаю, что мы, как малые дети, которые бааавляться в „паровозик”.

 

Мы в массе – словно малые дети, которые безопасно съезжают себе сверху до низу на этом „паровозике” – и совсем не думают о том, что их ждет впереди. Не просчитывают.

 

Более того, если все на самом деле не так просто, то дела у нас вполне пропащие.

 

И нИкому отчаянно крикнуть: „ПАРОВОЗ!”.

 

Сейчас глядя на наше нинідення, – вижу отчетливую параллель к нашему санкування в те старые времена: от Кривоноса – и до Ленина (а на самом деле – Лычаковской).

 

Сидим все в поезде, заранее какого – паровіз, а сзади – вагоны с людьми, а еще позадніше – где-то за „горизонтом” – товарные с „черным золотом”.

 

Когда-то, еще до великой „ПЕРЕСТРОЙКИ”, поезд-паровіз вез нас вперед. Так утверждалось по радио, по телевизору и с больших плакатов на красном фоне (правда, мы тогда еще не знали, что эти плакаты называются просто „билбордами”). Мы имели цель – ВЕЛИКУЮ ЦЕЛЬ – и спокойно съезжали. К этой цели.

 

Правда, иногда эта зухваліша хлоп’ячо-подростковая безоглядная в своей решимости часть населения нашего неопределенного львовского историко-топографического района собиралась теплыми летними вечерами в „пространство детства” – „на трофейку”, и выше – в сад круг св. Михаила, „Святой сад”, и, посьорбавши удушающего „шмурдяка”, тихо и взаимно-доверительно затягала: „Наш паровоз, вперед лети, в комунє астановка, а мы стоим на полпуті с бутилкой, без вінтовкі…”. В этом „наааайцентрішому” центре Львова происходило много чего – это другая история наших тогдашних „санкувань” „по стекле”…

 

Потом – несколько позже – „движение, імітірованноє шатанієм локомотива и поезда вообще” заменилось „имитацией движения”. Произошла полная перестановка понятий. Так сказать, политика стала „багатовекторнішою”.

 

Вдруг, словно гром с ясного неба, упало понимание, что локомотива вообще нет, ну просто не существует: забыли причепить!

 

Лишь с головокружительной скоростью менялись „машинисты”, то есть те, кто имел свое привилегированное VIP-место в первом вагоне поезда, а заодно увеличилась удельная масса „руководителей” на душу пассажиров, видимо, за счет контролеров, потому что всем было и так известно, что все едут без билетов – „на черно”, или же „зайцами”, по совєтскою терминологией.

 

Дальше стало понемногу понятно, что все важное происходит на самом деле не в голове, а в тамбурах поезда. Еще более интересной стала информация о процессах в задних товарных вагонах, которая, как шило из мешка, время от времени ослепительным лучом солнца проникал сквозь грязные закопченные стекла вагонов на особенно крутых поворотах.

 

Возникла также потребность объявлять номер поезда, направление движения, а – главное – названия промежуточных остановок.

 

Спохватившись, что весь поезд уже невозможно держать в Заблуждении, было провозглашено общенациональную потребность забрасывать уголь в топку паровоза, чтобы он двигался. Волонтеры поработать на благо общества физически нашлись практически сразу. Однако проблема инвестирования, хотя и была признанной и надрывно громко объявленной общенациональной, провалилась: большинство пассажиров, несмотря на социальный статус и происхождение, не продвинулись в школьной программе по арифметике дальше от темы „Действие деления”.

 

И хотя в процессе тренингов и социальных опросов оказалось, что лучше всего всеми пассажирами была усвоена тема „Действие вычитания”, доставлять уголь из найзадніших товарных вагонов оказалось невозможно, ибо его там уже не оказалось, а, может, просто не было.

 

Поэтому было решено з’імітувати пожар тех – последних – вагонов. Также объявить специальный состояние: уголь горит, вагоны дымят, дым стелется землей. Таким образом имитируется продвижение вперед.

 

Ну, вот и „прогресс”.

 

Ежесекундно и ежедневно, ежегодно и выборов оказывается, что мы – не те, кто управляет своим полетом – своим спуском по ледовой поверхности, виорюючи полозьями своих санок свой путь, умело вырисовывая виражи собственной истории…

 

И нИкому отчаянно крикнуть „ПАРОВОЗ!”.

 

И нИкому отчаянно крикнуть „МАШИНА!”.

 

А проблема заключается в том, что мы мыслим категориями девятнадцатого века. Романтическая традиция создания терминологии любит неподтвержденную образность и сказочно-байковое видение и восприятие мира.

 

Дело очень простое: на самом деле и ПАРОВОЗ – это не ПАРОВОЗ, потому что пара является всего лишь посредником.

 

Все зависит прежде всего от угля, возможно, дров, возможно (в технологически и общественно более развитых формациях крайнего Востока и крайнего Запада), – от грязного мазута, нефти, бензина. Возможно, от атомной и солнечной энергий.

 

А самое главное – важна не сама пара, а своевременное выпускание этой пары.

 

„Черное” золото давно разворовали, то есть, приватизировали, то есть, отняли и поделили. Где-то потеряли по дороге…

 

Леса вырубили. Стоп-кран в поезде – и тот безоговорочно сорван: „наш паровоз, полете вперед…”

 

Так вот – „фикс без тормозов” на крутом вираже истории.

 

Ато же, объективно возникла необходимость изменения курса и тарифов.

 

Ага, пусть на ненадолго. Потому что длительного в этой жизни вообще ничего не бывает.

 

***

 

А я себе вспоминаю одну вещь, которая меня когда-то очень удивляло в старых советских фильмах, еще как я был подростком. Там часто повторялся один и тот же тост: „Чтоб наши дети паравоза не баялісь!”

 

Да и думаю себе: неужели все было запланировано еще тогда?

 

Когда, как мы были еще маленькими?

 

Разве это возможно – такое длительное продолжение традиции!?.

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика