Новостная лента

Пей до меня…

21.10.2015

Одним из нескольких фрагментов всей мировой литературы, который меня никогда не покидает, есть сценка из «Островов в океане» Гемінґуея. Несмотря на то, что этот роман считают недоделанным, а потому и самым слабым, для меня он – возможно, именно через эту невикінченість, а может, потому, что прочитал его за три дня перед тем, как уйти в армию, поэтому на полгода он служил мне якорем из другого мира, о котором время от времени непрерывно думал – очень значительный. Там есть такой диалог, когда писатель расспрашивает у художника, почему быть хорошим художником так кайфово, а быть хорошим писателем так мучівно.

 

Теперь я уже знаю, что быть добрым кем-то может быть одинаково кайфовые и мучівно. Знаю, что много хороших художников такое же, только наизнанку, могли бы спросить у многих хороших писателей. Даже знаю, что кайф и мучения могут быть синонимичными, а еще знаю, что для кого-то мук не существует вообще так же, как для других кайфа.

 

И все же. Возвращаясь к той конкретной ситуации. Слова – это высшее достижение человеческого вида. Так называемая вторая сигнальная система. По-человечески они, кажется, означают все. Но, если у человека есть вторая, высшая сигнальная система, то это совсем не значит, что ей ничего не весит и первоначальная, базовая, безслівна, безмолвная. Как всєка и каждая живность она может говорить на немо. И драма не в том, или ты писатель, а тот – художник, а в том, как ты можешь кому-то полюбиться через ту знаковую систему, которая тебе свойственна и доступна.

 

А больше ничего не надо. Вся формула счастья закодирована в том куплете, который так красноречиво поет «Гич Оркестра» – пей до меня, говори мне, говори мне верно, как ты любишь меня… Все, больше потребностей нет.

 

А как говорить? Какими словами? Какой из языков? Какой знаковой системой? Как в своей мировой одиночества подать сигнал еще одной не меньшей – пей до меня, объяви меня… потому что я люблю тебя.

 

Но слова таковы, что давая разуметь что-то лучше, могут ничего не означать хотя бы потому, что сказанное, сказанное — вторая система — не всегда должна исходить из чувств и ощущений. Слова имеют свой вес, свои законы, свою красоту, которые вполне могут быть только кроной, листьями, которые не то, что не нуждаются, но и не замечают своей связи с корнями и стволом.

 

Легко любить того, кто хорошо, мудро, нужно, уместно, помічно говорит. Тяжелее любить немову.

 

Мой первый более почтенный подростковый роман был собственно таким. Безмолвным. Так бывает. Так случилось. Когда возникла симпатия и эмпатия, то испарились слова. Просто не могли ничего друг другу сказать.

 

А наша любовь была немой и невинной. Мы даже не ютились, что является таким необходимым для преодоления одиночества. Каждый вечер встречались на холме, под которым была колея и пропасть, то есть, пропасть, а в глубине ее колея (тогда мы знали другое слова – шкарп и штрика). На краю холма рос огромный каштан. К его наивысшей поперечной области были примотанные два конце длиннющего металлического троса. Снизу, над землей, над краем земли на тросе крепилась дощинка. Все это вместе было гойданкою (тогда мы знали другое слово – колыбель). Если хорошо раскачаться, то траектория свободного полета, штрихом очерчена дощинки, на которую нужно было садиться, достигала нескольких метров. Половину из них – над пропастью, в глубине которой проезжали вечерние поезда с освещенными изнутри вагонами. Через окна было видно скоростные сцены из медленного жизнь пассажиров. Гойданка летала над вагонами и перед окнами. С другой стороны – на холме – поднималась выше самых высоких тычок, которым вилась фасоль.

 

Каждый вечер она приходила и садилась на колыбель. Я становился сзади и немного сбоку. И начинался самый полный безслівний диалог. Я пинал ее в спину сначала так, чтобы розколисати. Позже, когда она уже по-настоящему летала, подставлял руку к костлявой спины под простой рубашкой, с которой реял запах ее дня, так, чтобы рука встретила, но не остановило, а встретив и несколько сантиметров проведя, нанесла мягкого толчка к новой фазе полета. И все. Больше ничего не было. Такой была наша полуторачасовая беседа. О пей до меня, объяви меня… лети ко мне, лети от меня.

 

А один из двух моих самых любимых сыновей ничего не говорил до трех лет, но при этом ужасно предоставлялся в любви. А некоторые мудрые авторы-монахи не решались и не имели нужды после всего виказаного в трактате указывать свое имя. Также в некотором смысле были немовами.

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика