Новостная лента

Почему обычные люди могут стать террористами?

26.05.2016

Быстрое распространение терроризма является одной из самых опасных глобальных тенденций современности. С начала XXI века. количество жертв террора возросла в десять раз. Эскалация террора ставит ряд неотложных вопросов перед социальными психологами: Что побуждает экстремистские группы к нечеловеческой жестокости? Почему многим людям нравятся радикальные идеи и насильственные методы их воплощения? Кого террористы набирают в свои ряды и о чем они думают, когда прицеливаются в невинных людей?

 

Многие люди убеждены, что только психопаты или садисты могут одеть на себя начиненный взрывчаткой жилет или взять в руки меч для обезглавливания. Но, увы, это далеко не всегда правда. Классические социально-психологические эксперименты, проведенные в 60-70 гг. прошлого века, доказали, что даже вполне приличных и хорошо устроенных в жизни граждан можно побудить наносить вред людям, которые не сделали им ничего плохого. Эксперимент Стэнли Милгрэма, в котором он исследовал подчинение авторитету, показал, что его добровольцы – среднестатистические обыватели – были готовы причинять своим жертвам смертельные удары электрическим током, если их об этом просила человек в лабораторном халате, которую им представили как научное светило. А социальный психолог Филипп Зимбардо в своем (печально)известном Стэнфордском тюремном эксперименте показал, что обычные студенты колледжей, которым назначили роль тюремных надзоров, начали жестоко издеваться из тех, кому выпала роль заключенных.

 

Эти эксперименты свидетельствуют о том, что почти каждого человека можно склонить к поступкам крайней жестокости. С психологической точки зрения большинство сторонников радикальных групп, таких как ІДІЛ, не являются монстрами или садистами. Трудно поверить, но они не сильно отличаются от американцев, которые принимали участие в экспериментах Мілґрема и Зимбардо. Антрополог Скотт Атрен, который длительное время изучал психологию террористов, утверждает, что большинство из них являются обычными людьми. В книге «Говоря к врагу» (2010) он попытался ответить на вопрос, что превращает человека в фанатика: «Это не какие-то врожденные дефекты личности, а динамика группы, к которой она принадлежит».

 

В экспериментах Мілґрема и Зимбардо эта групповая динамика заключалась в конформизме – подчинении лидеру или воле большинства. Однако за несколько десятилетий, прошедших со времени этих экспериментов, наше понимание поведения человека в группе сильно изменилось. Результаты последних научных исследований указывают на то, что в группе на самом деле не так легко превратить человека в послушного зомби, а харизматичным фанатикам промыть ей мозги. Эти результаты свидетельствуют о том, что радикализация не происходит в вакууме. Зато ее двигателем является расколы и вражда между различными группами, которую экстремисты умышленно создают и обостряют. Если вы сможете заставить большое количество немусульман относиться к мусульманам со страхом и подозрением, то сами мусульмане, которые раньше избегали конфликта, будут чувствовать себя маргинализованными и внимательнее прислушиваться к радикальным голосов в своем сообществе. В свою очередь, если спровоцировать многих мусульман воспринимать западную цивилизацию как враждебную, то и население Запада будет поддерживать политиков, настроенных на конфронтацию. Мы часто склонны рассматривать исламистов и исламофобов как две противоположные группы. Но на самом деле они неразрывно связаны между собой. А это означает, что решение проблемы террора заключается не только среди «них», но и среди «нас».

 

Исследования психологов Генри Тайфеля и Джона Тернера в 1980-х установили, что поведение группы и авторитет ее лидеров критически зависят от двух факторов – идентификации и дезідентифікації. Чтобы кто-то пошел за группой – возможно, вплоть до точки насилия, – он имеет одновременно идентифицировать себя с ее членами и в такой же степени отделиться от людей за ее пределами.

 

В нашем собственном исследовании, в котором мы модифицировало классические парадигмы Мілґрема и Зимбардо, мы установили, что, как и утверждали Тайфель и Тернер, люди способны действовать жестоко лишь настолько, насколько они идентифицируют себя с делом, которое их подвигли поддерживать, и отделяют себя от людей, которым наносят вред. Чем больше они верят в значимость своей миссии, тем больше оправдывают свои действия как хоть и досадные, но необходимые.

 

Мысль о том, что ключевую роль играет именно социальная идентичность, а не принуждение к конформной поведения со стороны группы является важным указателем к пониманию психологии террористов. Как пишет в своей книге «Понять сети террора» (2004) судебный психиатр Марк Сейджман, бывший офицер ЦРУ, террористы, как правило, хорошо знают, что они делают. Они демонстрируют при этом немалую изобретательность и креативность и совсем не напоминают бездушных зомби-автоматов. «Моджахеды не были роботами, которые пассивно реагировали на социальные давления или групповую динамику. Это были убийцы, полны веры и энтузиазма», – пишет он. Сейджман не отвергает роль лидеров, таких как Усама бен Ладен или учредитель ІДІЛ Абу Бакр аль-Багдади, но утверждает, что их роль скорее символическая. Как правило, они выдают команды и организуют очередные акты террора.

 

Вопреки тому, что можно услышать в медиа во время освещения этих событий, на самом деле есть довольно мало доказательств, что планирование очередных терактов совершают именно лидеры международных террористических организаций. Люди, которые попали под влияние экстремистских идей, не пассивно подчиняются авторитетам, а вместо этого активно ищут индивидуальных путей для продвижения групповых целей. Во время Стэнфордского тюремного эксперимента один из наиболее фанатичных смотрителей спросил одного из заключенных, что бы тот делал, если бы ему выпала роль надзирателя. Узник ответил: «Не думаю, что я бы был таким изобретательным, как ты. Не думаю, что бы уделил этому столько воображения. Что у меня получился бы такой “шедевр”». Террористы как раз склоняются к автономности и креативности, а недостаток иерархического руководства является одной из причин, почему с ними так трудно бороться.

 

Как же лидерам террористических организаций удается вербовать преданных и креативных последователей, если они не отдают прямых приказов? Авторы книги «Новая психология лидерства» утверждают, что их роль заключается в выстраивании новой идентичности, которая позволяет канализировать и организовывать коллективный опыт. Эксперименты Мілґрема и Зимбардо подают замечательный урок того, как сначала удалось создать общую идентичность, а впоследствии использовать ее для мобилизации людей на достижение деструктивных целей. Так же, как экспериментаторы смогли убедить добровольцев в ценности своих исследованиях и потому, что они должны наносить вред ближним ради прогресса науки, так и успешные лидеры должны представить свое дело как почетную и благородную.

 

И Аль-Каида, и ІДІЛ используют эту стратегию. Обращаясь к сторонникам, они подают террор как способ достижения лучшего общества, которое напоминает сообщество, окружавшей пророка Мухаммеда. Профессор Университета Аризоны Шахира Фамі проанализировала агитационные материалы ІДІЛ и установила, что только 5% из них содержали характерные сцены жестокости, которые ассоциируются с ІДІЛ в западных СМИ. Зато подавляющее большинство агитационных материалов изображала «идеалистический халифат», который гармонично объединил всех мусульман. Значительный элемент успеха ІДІЛ заключается в том, что ее лидеры говорят о государственности, то есть в сознании своих сторонников пытаются воплотить этот утопический халифат в реальность.

 

Однако очень многое зависит не только от лидеров террористических организаций, но и от того, что говорят или делают их оппоненты. Этот тезис доказывает ряд экспериментов, проведенных нами (Хаслам) и Ілкою Ґлібс из Лондонской школы экономики, в ходе которых было проанализировано, какие факторы влияют на выбор лидера группы. Одной из ключевых находок было то, что люди склоняются к поддержке воинственного лидера, если группе угрожает конкуренция со стороны другой группы, настроенной агрессивно. Дональд Трамп, пожалуй, внимательно продумал это перед тем, как утверждать, что все мигранты-мусульмане – это потенциальные враги, которым нужно запретить въезд в США. Такие заявления лишь усилили исламских радикалов. Недаром Аль-Каида распространяла заявления Трампа в своей пропаганде.

 

Большинство беженцев из Сирии и Афганистана не настроены воинственно к Западу и вообще рассматривают его как землю возможностей. Этот факт очень не нравится авторам статьи в издании ІДІЛ Dabiq, которые призывали до конца «серой зоны» сосуществования между мусульманами и немусульманами и борьбы на уничтожение между мусульманами и kuffar (неверующими).

 

Итак, так же, как ІДІЛ питает нетолерантных политиков на Западе, так и эти нетолерантные политики укрепляют ІДІЛ. Исследователь религии из Университета Вайкато в Новой Зеландии Дуглас Пратт называет этот феномен «співрадикалізацією». Именно в этом заключается главная опасность и сила терроризма. Лидеры террористических организаций умышленно провоцируют враждебное отношение к группам, с которыми их отождествляют, ведь это позволяет консолидировать эти группы вокруг этих самых лидеров, которые призывают к еще большей враждебности. Целью терактов является не столько нагнетание страха, сколько распространение идеологии враждебности, возмездия и дальнейшего нагнетания конфликта. Старший научный сотрудник Международного центра изучения радикализации и политического насилия при Королевском колледже Лондона Шираз Мехер утверждает, что ІДІЛ активно и целенаправленно ищет возможности спровоцировать Запад на реакцию, которая имела бы усложнить мусульманам ощущение, что они также являются членами западных сообществ.

 

Т. е. терроризм полностью зависит от поляризации и связан с реконфігурацією межгрупповых отношений, при котором экстремальное руководство выглядит как единственный адекватный ответ экстремальному внешнему окружению. С этой точки зрения терроризм не является стратегией бездумного уничтожения, а стратегией целенаправленного создания конфронтационных отношений, которые подпитывают существование экстремистских групп. Поэтому чтобы понять суть терроризма, нам нужно проанализировать не только их действия, а наши реакции. Как написал в статье для Foreign Policy его редактор Давид Роткопф после ноябрьских терактов в Париже, «чрезмерная реакция есть точно неверным ответом на терроризм. Ведь это именно то, чего добиваются террористы. Это выполняет работу террористов для террористов».

 

Многие исследования психологии террористов предполагают, что жертвами радикалов, как правило, становятся молодые люди, в которых что-то неладно в жизни: дискриминация, потеря родителей, травля, переезд или что-то, что побуждает молодого человека чувствовать себя неуверенно, одиноко или разочарованно. Молодые люди, которые находятся в процессе формирования своей идентичности, особенно уязвимы для «схода с рельсов». В этом состоянии они становятся легкой добычей для радикальных групп, которые обещают им поддержку и ощущение смысла жизни через причастность к «великой миссии».

 

Нет сомнения, что эти факторы играют важную роль, однако самих по себе их еще не достаточно. Ведь подобные связи и чувства обещают много других организаций, которые не ставят перед собой деструктивных целей, например спортивные, культурные, природоохранные и другие общества. Так почему отдельных людей притягивают именно экстремистские организации?

 

Мы считаем, что эти группы предлагают нечто большее, чем утешение и поддержка. Они формируют нарративы, которые резонируют с убеждениями их рекрутов и организуют опыт коллективной фрустрации. Именно поэтому нужно серьезно проанализировать, какие же идеи проповедуют воинственные исламские группы. Видное место здесь занимает утверждение, что Запад – это долговременный враг, который ненавидит всех мусульман. Может, Запад сам причастен к формированию такого нарратива? Возможно, полиция, школьные учителя, общество в целом побуждает мусульман на Западе чувствовать себя маргинализованными и ненужными? Если это действительно так, то как это влияет на их поведение?

 

Наши коллеги (Райхер) вместе с психологами Ледою Блэквуд (теперь – Университет Бата в Англии) и Николасом Хопкинсом из Университета Данди в Шотландии в 2013 году провели серию индивидуальных и групповых интервью в шотландских аэропортах. Как и национальные границы, аэропорты посылают четкие сигналы о нашу принадлежность и идентичность. Мы установили, что большинство шотландцев – как мусульман, так и немусульман – в аэропорту имели четкое ощущения «прибытия домой» после поездок заграницу. Однако в многих мусульман было ощущение, что служба безопасности аэропорта относится к ним с подозрением. Почему меня отвели в сторону? Почему обыскали мой рюкзак? Почему мне задавали все эти вопросы? Как сказал 28-летний рабочий из Шотландии, мусульманин, «Я считаю Шотландию своим домом. Почему меня останавливают у себя дома? Почему меня заставляют чувствовать себя чужим в собственном доме?».

 

Чтобы обозначить опыт ложного восприятия или отрицания чужой идентичности, мы ввели термин «непризнания» (misrecognition). «Непризнание» систематически провоцирует гнев и цинизм в отношении к власти. После такого опыта один шотландец-мусульманин признал, что чувствовал себя так, словно он покажется смешным, если дальше будет защищать толерантность в институтах, которые его унижали. Понятно, что «непризнание» не превращает в один момент рассудительных людей в экстремистов и террористов. Однако в стигматизированных сообществ оно смещает баланс от поддержки лидеров, которые говорят «работайте с властью – они ваши друзья» до тех, которые твердят: «власть – это ваши враги».

 

Чтобы проанализировать опыт непризнания, мы адаптировали тюремный эксперимент Зимбардо. В частности, мы хотели протестировать некоторые из последних теорий того, как социальная идентичность влияет на групповую динамику и то, как человек будет отождествлять себя со своей группой, если будет возможность ее покинуть. В ходе исследования обнаружился интересный факт. В группе заключенных был участник, который с самого начала имел амбиции стать надзирателем. Он считал, что способен объединить охранников и заставить их работать как единую команду (с чем у них были проблемы). Когда часть узников таки повысили до охранников, этого узника обошли внимание, выбрав тех, кто, по его мнению, был слабее и менее способным. А его претензии на роль охранника отвергли и публично высмеяли.

 

После этого его поведение кардинально изменилась. Раньше он тянулся к охранникам и почти избегал общения с другими заключенными. А теперь присоединился к ним с большим энтузиазмом и постепенно стал главным подстрекателем неповиновения режиму охранников. Драматическое обращение этого узника стало итогом психологических ходов, которые регулярно происходят в наших обществах. Это – стремление к принадлежности, непризнание, отделения и дезідентифікація. На наш взгляд, ни призывов радикальных лидеров к экстремистским действиям, ни собственного негативного опыта недостаточно, чтобы радикализировать меньшинство. Но когда эти факторы сочетаются, тогда они усиливают друг друга и ситуация становится угрожающей.

 

Мы не отрицаем, что отдельные террористы действительно имеют психические отклонения. Но в ряды экстремистских организаций попадают многие люди, которые обычно не были бы склонны выстрелить в кого-нибудь или заложить бомбу. И поэтому в понимание феномена терроризма и экстремизма важное значение играет именно изучение контекста межгрупповой динамики. Это тот контекст, который создаем мы все вместе. Или трактуем меньше в нашем обществе с подозрением? Или отрицаем право мигрантов на получение гражданства? Отвечаем на террор призывами к контртеррора? Хорошие новости заключаются в том, что насколько мы являемся частью проблемы, настолько мы являемся и частью ее решения.

 

Stephen D. Reicher, Alexander Haslam

Fueling Terror: How Extremists Are Made

Scientific American, 25/03/2016

Отреферировал Евгений Ланюк

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика