Новостная лента

Под колпаком

24.05.2016

 

 

На днях на Книжном Арсенале имели мы с Виктором Морозовым дискуссию о юморе 70-80-тых годов. Конечно же, нелегальный, потому что легальный о сантехниках, бюрократов и тещ свободно печатался в «Перцы», и на этой благословенной теме потели сотни псевдо-юмористов.

 

Если не считать анекдотов, то нелегальный юмор был довольно скупым и преимущественно прятался между строчками. Но иногда прорывался и в обнаженной форме. На упомянутой дискуссии я вспомнил свою песенку, которую не раз пел в кругу богемы 70-тых, на что имею немало свидетелей:

 

Как придут китайцы и до нас с Востока,

Пойдем с ними за наше свободу.

 

Припев:

Бери, парень, крис и лаштуйся в путь.

Нам братья-китайцы волю принесут.

 

Мы сыны Бандеры и Мао Цзе-Дуна,

У нас одна дорога и одна фортуна.

 

Манит нас свобода и голубая даль.

Пусть хоть и китаец, только не москаль.

 

Интересно, несмотря на твердое убеждение всех, кто вспоминает про ту эпоху, в любой компании всегда должен быть кто-то стукачом, никто меня не выдал. Странно, что я только недавно это для себя осознал, а раньше как-то не задумывался.

 

Хотя стукачи, конечно, крутились мимо меня, особенно в институте. Потому что когда пришли в 1974-м с обыском, то прекрасно знали, что искать.

 

Сатира с подтекстом писали на ту пору Николай Рябчук и Грицько Чубай, Виктор Морозов пел песни, которые никогда бы не выполнил на сцене, Юрко Кох рисовал картины, которые никто не выставил, и в которых тоже были юмор и подтекст. Невольно мы вынуждены были приспосабливаться к жизни под колпаком так, чтобы не изменить себе самим, пытаясь не опубликовать ни строчки, за которое позже было стыдно.

 

В 1978-м я написал поэму «Арканум» (печаталась в «Современности» в 1989 и на «Збруче») и черно-юмористический рассказ «гы-Гы-ы». Оба эти произведения я тоже читал в наших кругах, но распространялись они в машинописах уже без указания автора. Как, впрочем, и другие произведения, вошедшие в сборник черного юмора «гы-Гы-ы». И тоже меня никто не выдал.

 

Однажды меня вызвали в КГБ, конечно, не в главный офис, а в кабинет над помещением суда на Бандеры (тогда Мира). Кагебист подсунул мои же произведения и поинтересовался, знаю ли я, кто их написал.

 

Я делаю вид, что внимательно вчитуюся, а на самом деле раздумываю, что ему ответить, стараясь не поднимать на него глаз, потому что когда наши взгляды перекрещиваются, я чувствую, как нервничаю. Мне не было страшно, но я должен был себя контролировать, чтобы не визвіритися, не выругаться, потому предпочитал изображать наївняка, растерянного и несмелого, такого себе недоріку. И когда он начинает молоть какую-то ерунду о том, что у нас, в Союзе, нет никаких оснований для антисоветизма и национализма, я охотно соглашаюсь, не вступая в дискуссию, ибо нет в этом никакого смысла. Он и сам знает, что врет, а в конце 80-тых оденет вышиванку и будет ходить на митинги и кричать коммунистам «Позор!» Но он своими тирадами расставляет мне ловушки, ловит меня на слове, поэтому все время надо быть настороже, я говорю мало, скупо, чаще «да» или «нет», знизую плечами, киваю, скептически улыбаюсь – все, что угодно, только не втянуть себя в диалог.

 

Я отодвинул бумаги и покачал головой.

 

– Не знаю, кто это.

 

– Не может быть, – не верит он. – Вы же вращаетесь в тех же кругах, где эти произведения гуляли, вы не могли их пропустить.

 

– Нет, я не читаю самиздата и рукописей, у меня множество книг вообще не читаемых. А это не столь интересно, – добавляю как можно более убедительно, кивая на бумаги.

 

– Не интересно? – удивляется он. – Как раз нет, это достаточно талантливо. Но вот, как вы думаете… Арканум… это же имеется в виду Украина?

 

– Почему вы так решили?

 

– Практически те же самые буквы, за исключением одного. Там на месте «й» – «м». Ну, и в целом тема отчаяния, гибели какой страны… народа… руина… Это все очень украинское.

 

– А я думаю, что это переводы. Или вы не обратили внимание, что в «гы-Гы-ы» фигурирует полиция, а не милиция?

 

– Конечно, обратил.

 

– Да и имя младшего брата Макс…

 

– Но другие герои называются галицкими именами.

 

– А почему не польскими? Это переводы. Возможно, какого-то польского автора. У нас так никто же не пишет. А у поляков именно такая поэзия развита. Да и черный юмор есть. Я просто не знаю украинского поэта, который бы так писал. Собственно говоря, в таком стиле. Это что-то ближе к Сен-Жон Перса или Элиота.

 

Он записал их имена.

 

– Они у нас не запрещены, – говорю я.

 

Он что-то ворчит и с недоверием смотрит на меня, но я вижу, что в душе он начинает склоняться к моей версии. Действительно в этих произведениях нет ничего украинского, все в глубоком подтексте, я знал, что делаю, я уже стал мастером подтекста, гением недомолвок, пережив обыск и обвинения в зыбкой политической позиции, за что меня еще и выгнали из редакции областной газеты «Прикарпатская Правда». Выгнал сам главный редактор Виктор Виноградский, который после войны вместе с отрядами ястребків охотился за партизанами и был свидетелем множества зверств. А в 90-х годах «Литературная Украина» будет приветствовать его с юбилеем, перечисляя с пиететом эти его лживые романы, где он описал свои кровавые подвиги.

 

Я уже битый жак, особенно после обыска, когда кагэбэшники пытались читать мои рукописи между строками, с тех пор я стал писать намеками и недомолвками, чувствуя дьявола за спиной. Слово Украина исчезло с моего горизонта, я писал о мифическом Арканум.

 

«О, Чорновил!» – радостно вскрикнул кагебист при обыске, остальные двое, которые ковырялись в книгах, сбежались к нему. «Который Чороновил? Там же написано «черновик»! – говорю я, но они не верят, читают рассказы, крутят носом. Невинные стишки откладывают набок и конфискуют, даже такой:

 

Неба бокал наклонился в море.

Хрустальная голубизна виллялась.

Триста чаек с того горя

Горько плакало над волнами.

 

«Триста чаек» – магическое, буржуазно-националистическое число. Оно их напрягает. Как и фраза «крашеные коты семи рек», вполне справедливо они видят в ней насмешку над «семилетками» – семилетними планами партии, но слово разбито на два и это проблема, как его трактовать?

 

– Какова идея этих произведений? – тошнит он дальше.

 

Я мог бы объяснить, что искусство – это отражение Вечности, независимой и неподчиненной изменениям, случайностям времени и пространства, это отражение души. Искусство не имеет цели, оно само – цель, абсолют, потому что отражает абсолютную душу. А следовательно, если оно является абсолютом, то и не может быть на службе ни одной идеи. Но это не для его мозга, отравленного соцреализмом.

 

– Там нет идеи, – говорю я, а он записывает – «безыдейность».

 

– Тогда другой вопрос. Кто все это мог переложить?

 

– Ну, этого я вам точно не скажу. Есть люди, которые переводят для себя, потом это может ходить по рукам. Мне попадались русские переводы современной литературы. А украинские до сих пор нет.

 

– И что это были за русские переводы?

 

– Ну, там Генри Миллер, Кастанеда… тот же Элиот.

 

– И кто вам их давал?

 

– Эти люди вам все равно не по зубам. Сынки первых и вторых секретарей, директоров, ваших коллег…

 

Он постукивает пальцами по столу, разговор зашел в тупик. Позже так же допросили и других лиц из нашего круга, но никто не выдал меня, а те, что могли выдать, не знали, кто автор.

 

Однако, когда я впоследствии познакомился с одной юной девушкой и повел ее на кофе, то после получасового разговора она вдруг спросила: «Вы автор «Аркануму»? К сожалению, я был настолько увлечен ею самой, что не расспросил, каким образом она меня вычислила, и то за каких-то пол часа, а гебисты не вычислили, пробалакавши со мной часами.

 

 

 

You Might Also Like

Loading...

Нет комментариев

Комментировать

Яндекс.Метрика